Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 11

Красный Крест решил, что один из способов выяснить происхождение детей, которые могли быть вывезены в Германию во время войны, – это разместить их фотографии того периода в рекламных колонках газет. Под этими списками лиц и имен располагался заголовок: «Кто знает, откуда мы и кто наши родители?» Они также расклеивали большие плакаты на колоннах и фонарных столбах на улицах по всей Западной Германии. С одного из таких плакатов в центре Гамбурга на меня смотрело мое детское лицо.

Это был шок, мягко говоря. Я не предполагала, что меня кто-то ищет, и не понимала, откуда у них моя фотография. Я догадывалась, что Гизела передала ее властям, но мне никто ничего об этом не сказал.

К тому моменту я уже два года жила в мамином доме на Блюменштрассе в Гамбурге. Два года, в течение которых мои мечты о счастливой семейной жизни обернулись не более чем несбыточной детской фантазией. Половину детства я провела в тоске по матери. Мне хотелось быть с ней, чувствовать ее любовь и заботу. К тому времени, когда я увидела на плакате свою фотографию, реальность вступила в свои права – и направила меня на путь истинный.

Я, конечно, знала, что Гизела не моя родная мама, но не понимала, когда, как и зачем они с Германом взяли меня к себе. Я гнала от себя эти мысли: мне так хотелось цепляться за веру в то, что я – часть семьи Гизелы.

Но на что я не могла закрыть глаза, так это на то, как со мной обращалась Гизела. Она не была жестока, никогда. Но по отношению ко мне она была холодна, эмоционально и физически, и это резко контрастировало с ее отношением к другим. В профессиональном плане она была чрезвычайно успешным физиотерапевтом: пациенты любили ее, и она отвечала им взаимностью.

Приветлива она была и со своими родными: матерью и сестрой (тетей Экой, к которой я все чаще обращалась в поисках любви и понимания), а также со своим сыном. Губерт был на восемь лет младше меня. Красивый мальчик, он, в отличие от меня в его возрасте, говорил складно и бегло. У меня были все шансы его невзлюбить. В конце концов, он был родным ребенком Гизелы и жил в доме в Гамбурге до того, как мне разрешили туда переехать. Но хотя меня возмущал тот факт, что Гизела умела проявлять любовь практически ко всем, кроме меня, Губерт мне нравился, и между нами возникла крепкая связь.

Но это был редкий проблеск света. Подростковый возраст всегда сопряжен с трудностями, особенно, как я полагаю, у девочек. Эти решающие годы между тринадцатью и пятнадцатью – период неопределенности и незащищенности. Период, когда дети с такой легкостью критикуют взрослых. Но в Германии в 1956 году этот биологический хаос усугублялся национальным кризисом.

Нацисты и война разрушили прежде тесные узы немецкой семейной жизни так же уверенно, как бомбы и танки уничтожили дома, мосты и железные дороги по всей стране. Война породила огромное количество сирот, а отчаянные сражения Гитлера размыли границы между детством и взрослой жизнью, бросив в обреченные на провал бои маленьких мальчиков.

В первые послевоенные годы для решения проблем следующего поколения Германии была привлечена целая армия международных психологов и социальных работников. Мужчины и женщины, сотрудники Организации Объединенных Наций по оказанию помощи беженцам (UNRRA) и ее преемницы, Международной организации по делам беженцев (IRO), признали, что в конце 1940-х – начале 1950-х годов многие подростки росли без столь необходимого им эмоционального фундамента, как в индивидуальном плане, так и как часть формирующейся новой нации. Внутренний меморандум IRO в мае 1949 года обозначил кризис весьма резко: «Утрата идентичности отдельными детьми как раз и есть та самая социальная проблема дня…»

И вот, пока госсекретарь США Джордж Маршалл разрабатывал масштабный план экономической помощи для восстановления разрушенной инфраструктуры и экономики Германии (и всей Европы), UNRRA и IRO приступили к работе над тем, что они назвали «психологическим планом Маршалла» для детей.

Сначала им нужно было нас идентифицировать. Население оповещали не только с помощью плакатов, но и по радио: тем, кто взял на воспитание детей из других стран, предписывалось явиться в местное управление по делам молодежи.

Как это повлияло на нас? Тогда я не знала, что сделала Гизела. Лишь спустя десятилетия мне стало известно, что она, не сказав мне, встречалась со следователями. Но когда я увидела на плакате свою фотографию, у меня возникли противоречивые эмоции.

Конечно, мне было интересно узнать, кто мои настоящие родители. Возможно, мой отец, как и Герман, был офицером вермахта. Он ушел на войну и оставил меня с матерью, которая либо не хотела меня видеть, либо не сумела справиться с ребенком в одиночку. Так я рассуждала. Однако за этими рациональными мыслями скрывались невыразимый ужас и луч надежды. Я надеялась, что моя биологическая мама увидит плакаты, появится словно из ниоткуда и скажет, что теперь она хочет, чтобы я была рядом. Я боялась, потому что не знала, каким человеком окажется эта женщина. Вдруг она еще хуже Гизелы? Вдруг я и ей не понравлюсь?

Но это были лишь мимолетные эмоции, и в конце концов я обнаружила, что их легче подавить, чем на них зацикливаться. И хотя я не была счастлива и знала, что фон Эльхафены и Андерсены не мои родственники, я цеплялась за веру, что в каком-то смысле я – часть их семьи.

Разве не странно, что никто никогда не обсуждал тайну моего происхождения? Возможно. В то время все было просто. Мои отношения с Гизелой были недостаточно близкими, чтобы задавать ей неудобные вопросы. Прошло много времени, прежде чем я поняла, что у нее могли быть причины не ворошить прошлое.

Как бы то ни было, эта тема никогда не поднималась. Для всех окружающих я была Ингрид фон Эльхафен, под этим именем я училась в школе. У меня не было ни одного из новых удостоверений личности, выдаваемых федеральным правительством с 1951 года, но поскольку я была ребенком, никто не думал, что оно мне понадобится до наступления совершеннолетия. В то время оно наступало в двадцать один год.

Как оказалось, проблема моей идентичности всплыла гораздо раньше. Я плохо