Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 13

В последний год моего обучения, незадолго до моего двадцать первого дня рождения, с Гизелой произошел несчастный случай. Она упала с лестницы и на целых полгода впала в кому. А когда она, наконец, очнулась, ее состояние было настолько тяжелым, что ее держали в больнице еще год. Пока она была в больнице, ее дела вели моя бабушка и тетя Эка, но, когда ее выписали, понадобилась я. Я с огромным сожалением оставила свою работу в Шварцвальде и вернулась в Гамбург.

Гизеле было сорок девять лет: еще относительно молодая, мать маленького мальчика, она превратилась в инвалида. В результате падения она получила травму головы и перестала ходить. На то, что она снова возьмет бразды правления своей физиотерапевтической практикой, рассчитывать не приходилось. Было решено, что это сделаю я.

Заниматься этим мне хотелось меньше всего. Я чувствовала себя неловко из-за того, что начала управлять бизнесом Гизелы, и мне пришлось отказаться от планов поехать в Америку, где я собиралась изучать новую технику. Я также понимала, что мне придется нелегко, учитывая запутанные отношения в семействе фон Эльхафен.

Я вернулась в свою прежнюю комнату в доме на Блюменштрассе. Это было трудное время: моей бабушке, тете Эке, Губерту и мне – всем нам пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам жизни и к состоянию Гизелы. Губерту было особенно тяжело видеть маму в таком состоянии, но его печаль улеглась по мере того, как она научилась гулять по саду и даже иногда смеяться вместе с ним.

Большая проблема заключалась в том, что между Губертом и Экой отсутствовало взаимопонимание, и это часто приводило к ссорам. Я оказывалась зажатой меж двух огней и ненавидела это состояние, поскольку каждый пытался перетянуть меня на свою сторону. С Гизелой тоже все было негладко. Она напоминала маленького ребенка, и моя тетя обычно разговаривала с ней, как строгий учитель с непослушной ученицей. Естественно, маму это возмущало, и она становилась упрямой.

Нам с Губертом было легче принять ее такой, какой она стала, хотя я часто ловила себя на том, что чувствую себя обиженной. Все по-прежнему вели себя со мной как с аутсайдером, у которого мало прав, зато много обязанностей. Это казалось неправильным и несправедливым, но у меня не было выбора, кроме как продолжать работать и делать это как можно лучше.

Вскоре, впервые за все время, что я себя помню, мои отношения с Гизелой улучшились. Мы мало разговаривали, но она отчасти утратила ту холодность по отношению ко мне, которая омрачала мое детство и юность. Безусловно, инвалидность смягчила ее, и, поскольку теперь она все больше зависела от меня, она давала мне понять, что я ей нужна.

При других обстоятельствах или в других семьях это открыло бы двери для прямого и честного разговора о моем прошлом и о том, как я оказалась на попечении ее и Германа. Но этого не произошло. Мы никогда не говорили о Германе. Я думаю, что после его смерти Гизела, как и я (хотя и по совершенно иным причинам), почувствовала себя свободной от него и от груза их неудавшегося брака. Возможно, потому, что они так и не развелись, она ощущала себя привязанной к нему и ее преследовала мысль о необходимости оправдывать свой отказ жить с ним.

По крайней мере, сейчас я так думаю. Гизела никогда не обсуждала со мной свой брак, равно как и никогда не говорила со мной о моем происхождении.

Вопрос о том, кто я на самом деле, никуда не делся. В середине 1960-х я решила взять дело в свои руки. Хотя я называла себя Ингрид фон Эльхафен, официально я продолжала быть Эрикой Матко. Я чувствовала, что пришло время официально сменить имя.

Но процесс оказался сложнее, чем я представляла. Я обнаружила, что по немецким законам мне необходимо получить разрешение семьи фон Эльхафен. Даже если бы Гизела была достаточно здорова, чтобы это сделать, по правилам она не являлась фон Эльхафен. Она вышла замуж за человека с этой фамилией, а, согласно закону, истинными ее владельцами являлись только те, кто с этой фамилией родился. В очередной раз всплыла старая немецкая вера в святость крови.

По иронии судьбы Губерт был зарегистрирован как фон Эльхафен и теоретически имел право выдать мне разрешение. Но юридически он был ребенком, то есть слишком мал, чтобы подписывать официальные документы. Не знаю почему, но у Губерта имелся официальный опекун, адвокат, и мне пришлось написать ему и изложить суть своей проблемы. В конце концов он согласился, но с одной оговоркой: мне не разрешалось называть себя Ингрид фон Эльхафен, поскольку я не принадлежала к семье по крови. Я могла бы назвать себя «Ингрид Матко-фон-Эльхафен», тем самым сигнализируя внешнему миру о том, что я в некотором роде младший член «клана». Это было обидно, но за неимением других вариантов я подписала бумаги и получила свое новое имя. Документ стоил сто марок.

Примерно в то же время мне понадобилось подать заявление на получение паспорта, и я с тревогой обнаружила, что власти хотят причислить меня к категории «лиц без гражданства». Очевидно, нерешенный вопрос о том, где я родилась и кто мои родители, все еще являлся препятствием для признания меня подлинной гражданкой Германии. Это постановление заставило меня почувствовать себя никчемной, как будто я была никем, полным ничтожеством. Я не понимала, почему так – ведь, в конце концов, я более трех лет платила налоги. Хуже того, эта классификация могла означать, что мне не разрешат голосовать на выборах и я не смогу свободно выезжать за границу.

Потребовалось много месяцев и помощь знакомого юриста Эки, чтобы правительство пошло на уступки и мне выдали паспорт, удостоверяющий, что я настоящая немка. Тогда я этого не знала, но, если бы Гизела была менее немощной (или была бы честна со мной с самого начала), она могла бы дать мне документ, который прятала более двадцати лет и который позволил бы избежать бумажной волокиты. Но она этого не сделала, и прошло еще три десятилетия, прежде чем я нашла его в тайнике вместе с другими важными бумагами.

Из тех десятилетий мало что можно рассказать такого, что имело бы отношение к этой истории. Я шесть лет прожила в доме Гизелы в Гамбурге, управляя ее физиотерапевтической практикой. Я не была в восторге от такого положения вещей: клиентуру Гизелы в основном составляли пожилые люди, а мои интересы лежали в другой