Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 15

Чем это обернулось для меня? Хотя я и родилась в первые годы войны, я была ребенком 1950-х и 1960-х – десятилетий, когда Западная Германия пыталась скрыть преступления прошлого за разногласиями и проблемами настоящего. Я не стану делать вид, что воссоединение моей страны значило для меня больше, чем для большинства людей моего поколения: мы были благодарны за то, что выросли по другую сторону железного занавеса, и смутно верили, что ход истории каким-то образом восстановил правильный и естественный порядок. Разумеется, были и экономические опасения: никто, казалось, не мог точно сказать, во что обойдется нам новая страна, хотя регулярно звучали мрачные прогнозы, что из-за необходимости поддерживать нашего менее развитого и обанкротившегося бывшего соседа немецкое экономическое чудо, долгое время являвшееся предметом зависти всей остальной Европы, окажется под угрозой. Но такие опасения высказывали в первую очередь политики, и куда меньше тревожили физиотерапевта с собственной успешной практикой, живущую в безопасной Нижней Саксонии. На момент воссоединения мне было пятьдесят лет. Я так и не вышла замуж, и моя жизнь складывалась вполне комфортно: я была финансово обеспечена, у меня имелся прекрасный дом, и я работала так усердно, как никогда раньше. Но тучи сгущались. И неизбежно сосредоточились вокруг Гизелы.

С годами здоровье моей приемной матери ухудшилось. Она стала тяжелым инвалидом. Семью постигла и другая трагедия. Губерт, красивый мальчик, каким я знала его в детстве, вырос в привлекательного мужчину. В середине 1980-х годов он был одним из первых немецких мужчин с нетрадиционной ориентацией, у которых диагностировали новую страшную (и в те времена всегда смертельную болезнью) – СПИД. В 1988 году она унесла его жизнь.

Решение нанять сиделку на полный рабочий день для ухода и присмотра за Гизелой казалось лучшим способом обеспечить ее будущее. В деньгах Гизела не нуждалась. Ее практика приносила ей неплохой доход, и у фон Эльхафенов, и у Андерсенов водились деньги. Но женщина, которую мы наняли, своего не упустила. Вскоре после смерти Губерта она воспользовалась горем и помутившимся рассудком Гизелы и убедила ее переехать на Гран-Канарию, где, по ее словам, более подходящий для нее и теплый климат. И вот они вдвоем обосновались более чем в 3000 милях от родных Гизелы. Хуже того, ее компаньонка приложила все усилия, чтобы отрезать всех нас от Гизелы и изолировать ее: никому из нас не удавалось с ней связаться.

Только когда у Гизелы развилось слабоумие, мне разрешили ее навестить. Меня встревожило то, что я обнаружила на Гран-Канарии: было очевидно, что Гизела полностью зависела от женщины, главной задачей которой было вытянуть из нее перед смертью как можно больше денег. Нужно было что-то предпринимать.

Вместе с тетей Экой я обратилась в немецкий суд по опеке с просьбой разрешить нам вмешаться в жизнь Гизелы. Сначала суд отказался рассматривать наше прошение, заявив, что у меня нет никаких прав в силу того, что я лишь приемная дочь, а не ее родной ребенок. Но я проявила упрямство и настойчивость, что для меня очень нехарактерно (по натуре я не пробивная). Я заявила судьям: «Я буду сидеть здесь, пока вы меня не выслушаете. Я останусь здесь, в этом суде, до тех пор, пока вы не выслушаете все, что я хочу сказать».

В конце концов они согласились. Я сообщила суду, что Гизела попала под контроль своей сиделки, которая манипулировала нашими отношениями до такой степени, что стала одним из главных бенефициаров в завещании Гизелы. Я умоляла их защитить интересы моей приемной матери. Но судьи не восприняли мои доводы, и в конечном итоге отказались вмешиваться в это дело.

Тете Эке было поручено заключить частное компромиссное соглашение, которое обеспечило бы Гизеле некоторую защиту. Но ущерб был нанесен: Гизела дожила до 2002 года, но мы так и не стали семьей.

В ее изгнании на Гран-Канарию был один положительный момент. Когда мы с тетей Экой наконец поняли, что Гизела никогда не вернется в Гамбург, мы затеяли уборку в ее комнатах. Так я наткнулась на ее дневник о первых годах моей жизни.

Я навсегда запомнила момент, когда взяла его в руки, и эмоции, которые испытала, прочитав несколько рукописных страниц. Я была так благодарна: я узнала кое-что о себе и своем детстве и впервые смогла прикоснуться к своему прошлому. Но мою радость сопровождала боль.

Я не осознавала, до какой степени я почти сорок лет блокировала свои чувства по поводу тайны своего рождения. Когда я держала в руках этот маленький блокнот, на меня нахлынуло чувство утраты и неопределенности. Почему она не дала мне этот дневник, а спрятала его? Как она могла не понимать, что он для меня значит?

Еще более мучительным и болезненным было осознание того, что я обнаружила блокнот только потому, что Гизела, по сути, снова меня бросила. То, что она была не в состоянии это понять и что ее сиделка намеренно использовала ее слабость, не меняло того факта, что я не могла с ней связаться и задать все вопросы, которые возникли во время чтения дневника.

Возможно, это всепоглощающее чувство утраты и обиды объясняет, почему я не стала более внимательно изучать другие бумаги, обнаруженные в комнате Гизелы. Я взглянула на них и предположила, что это юридические документы о процессе, в рамках которого Гизела и Герман взяли меня на воспитание. Но вместо того, чтобы уделить им должное внимание, я отложила их и с головой ушла в работу. И вспомнила об их существовании только в конце XX века.

* * *

Однажды осенью 1999 года я как обычно трудилась в своем кабинете, когда зазвонил телефон. Я предположила, что это пациент или новый клиент. Но позвонившая в то утро женщина оказалась ни тем ни другим. Она осведомилась, являюсь ли я Ингрид фон Эльхафен, и объяснила, что она из Немецкого Красного Креста. Я была озадачена: с чего бы Красному Кресту мне звонить? С этой организацией у меня не было никаких профессиональных связей и ни один из моих пациентов оттуда не поступал.

Вдруг она спросила, не будет ли мне интересно отыскать моих биологических родителей.

Трудно описать чувства, которые охватили меня в тот момент. Я так долго отодвигала на задворки сознания вопросы о том, кто я такая и откуда взялась, так долго твердила себе, что работа с детьми-инвалидами куда важнее. Хотя, по правде говоря, я избегала этого вопроса из страха перед тем, что я могла там обнаружить.