Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 16

Я много об этом размышляла и пришла к выводу, что все дело в возрасте. Когда раздался этот телефонный звонок, мне было пятьдесят восемь, и, оглядываясь назад, я понимаю, что чем старше я становилась, тем чаще задумывалась о своей личной истории. Я в этом не одинока: возвращаться к прошлому по мере того, как годы уходят, характерно для человеческой натуры. Были и практические соображения. Всякий раз, когда возникала необходимость обратиться к врачу (а с годами это становится все чаще), меня спрашивали о семейной истории болезни, и мне каждый раз приходилось отвечать, что я ничего о ней не знаю.

Я не спросила, откуда Красный Крест узнал, где меня искать, или как они пришли к выводу, что мне нужно раскрыть семейную тайну. Я просто ответила «да» и стала надеяться на лучшее. Они не смогли предоставить мне никакой конкретной информации о моем прошлом, и женщина посоветовала обратиться к ученому-историку из университета в Майнце.

Перед Георгом Лилиенталем я в неоплатном долгу. Когда я села ему писать, я понятия не имела, кто он такой, и уж тем более, какую важную роль он сыграет в моей истории. Я просто знала, что мне сказали в Красном Кресте: он был тем человеком, который мог направить меня на верный путь.

Я понимала, что доктор Лилиенталь будет ждать моего письма, поэтому написала открыто и честно и объяснила, что всегда хотела выяснить, откуда я родом, но не знала, как и с чего начать.

Отправив письмо, я так разволновалась, что хотела сесть в машину и на следующий же день поехать в Майнц. Но что-то подсказывало мне, что нужно подождать: какой бы информацией ни располагал этот человек, ему наверняка понадобится время, чтобы структурировать ее. Поэтому я решила набраться терпения и использовать это время для изучения документов, которые я нашла в комнате Гизелы. Я чувствовала, что вот-вот узнаю, как я оказалась на воспитании Гизелы и Германа. Оставаться в неведении было неприятно и досадно. Но я ждала пятьдесят лет, прежде чем окунуться в эти поиски, и понимала, что еще пара недель меня не убьют.

Я достала коробку с бумагами. За все годы, прошедшие с тех пор, как я их нашла, я ни разу даже не взглянула ни на один документ, кроме дневника. Теперь же я принялась внимательно разглядывать пачку выцветших бумаг, которые Гизела хранила вместе с ним.

Первым был маленький розовый листок с помятыми краями. Это оказался сертификат о прививках, датированный 19 января 1944 года и подписанный в городке Корен-Залис, недалеко от Лейпцига. В нем указывалось, что Эрике Матко, родившейся 11 ноября 1941 года в местечке под названием Санкт-Зауэрбрунн, была сделана прививка от полиомиелита.

Дата чрезвычайно важна: январь 1944 года – это за несколько месяцев до того, как Гизела и Герман взяли меня на воспитание. Но в бланке была только подпись врача, и ничто не указывало, где и по чьей просьбе была сделана прививка. Какая организация располагалась в Корен-Залисе? И, если уж на то пошло, где именно находился Санкт-Зауэрбрунн? Во втором сертификате были отмечены последующие прививки. На обратной стороне стоял официальный штамп: Lebensborn Heim Sonnenwiese Kohren-Sahlis[12].

Слово Heim означает «детский дом»: это я знала с самых ранних лет, и это, безусловно, вписывалось в историю о том, что Герман и Гизела меня удочерили. Но что такое Lebensborn? Этого слова я никогда не слышала.

Следующий документ оказался еще более загадочным. Датированный 4 августа 1944 года, он представлял собой что-то вроде договора для моих приемных родителей.

Семья Германа фон Эльхафена, Генцштрассе, 5, Мюнхен, 3 июня 1944 года приняла в свой дом этническую немку, девочку Эрику Матко, родившуюся 11 ноября 1941 года. Поскольку она является ребенком немецкого происхождения, по приказу рейхсфюрера она должна воспитываться в немецкой семье.

Содержание ребенка не предусмотрено ни с одной из сторон: у ребенка нет ни имущества, ни доходов. Ответственность за содержание девочки несут исключительно приемные родители.

По-видимому, свидетельство было выдано в Штайнхёринге. Я знала, что это маленькая деревушка в окрестностях Мюнхена, но другой информации о выдавшей ее организации не было. Единственной подсказкой служил фирменный бланк в верхней части листа, почти скрытый следами от дыроколов и времени: «Рейхскомиссар по вопросам консолидации германского народа, штабс-капитан Л»[13]. Я понятия не имела, что это такое: небольшое исследование показало, что это нацистская организация, управление рейхскомиссара по укреплению немецкой нации. Чем именно занималось это ведомство, стало ясно не сразу.

Внизу документа стояла подпись доктора Теша, который называл себя штурмбанфюрером. Каждый, кто вырос в послевоенной Германии, знал это слово: в Третьем рейхе это было полувоенное звание, эквивалентное майору регулярной армии, но предназначенное почти исключительно для членов СС. Какое отношение мог иметь ко мне и моей приемной семье офицер из ненавистной дивизии Генриха Гиммлера «Мертвая голова»[14]? Я снова взглянула на лист бумаги: в нем говорилось, что меня передали в немецкую семью «по приказу рейхсфюрера». Это снова был Гиммлер. Поразительно, но все выглядело так, будто заместитель Гитлера, самый страшный человек в нацистской Германии, сыграл какую-то роль в моем детстве.

Мне отчаянно хотелось спросить Гизелу, что это значит и почему она столько лет скрывала от меня эти документы. Но Гизела жила на Гран-Канарии и к тому времени почти полностью утратила рассудок. Я знала, что от нее помощи не дождусь.

Прошла уже неделя с тех пор, как я отправила Георгу Лилиенталю письмо. Я гадала, отсутствовал ли он в офисе или по какой-то причине не желал делиться со мной тем, что, по словам представителей Красного Креста, он знал о моей истории или о чем догадывался. Я решила начать собственное расследование. Я написала в Федеральный архив Германии (Bundesarchiv) и спросила, есть ли у них какие-либо документы с моим именем или именем Эрики Матко.

Я наивно полагала, что Bundesarchiv ответит быстро: разве сложно в наш век компьютеризированных баз данных проверить мое имя? Мне предстояло открыть для себя один из парадоксов новой Германии: в то время как новое государство стремилось раскрыть страшные грехи, совершенные правителями старой Восточной Германии, и ревностно искореняло из общественной жизни тех, кто был связан с его тайной полицией, Stasi[15], ему совсем не хотелось признавать преступления, совершенные гитлеровским Тысячелетним рейхом.

Отчасти это было наследием первых послевоенных лет. Конрад Аденауэр, первый канцлер Западной Германии, яростно выступал против денацификации, проводимой союзными державами, и настаивал