Робин Уильямс. Грустный комик, который заставил мир смеяться - Дэйв Ицкофф Страница 15

Ни одна из этих проблем не умаляла заслуги Робина как актера. В своей первой студенческой постановке, еще будучи в группе IV с продвинутой программой, Робин сыграл в «Ночи игуаны» – готической драме Теннесси Уильямса об опальном священнике, которого сократили до работы гидом, и необычной когорте персонажей, которых он встречает в мексиканском отеле. Робин сыграл роль Нонно, привязанного к креслу девяностосемилетнего старика, который в заключительном акте наконец закончил стихотворение, на сочинение которого он потратил всю пьесу.

Несмотря на ту взбучку, которую Робин получил от Майкла Кана в классе, Рив сказал, что эта игра тут же заставила критиков замолчать. «Его изображение старика, прикованного к инвалидному креслу, было крайне убедительным, – рассказывал Рив. – Робин не играл, он был этим стариком. Я был поражен его работой и благодарен судьбе, что она свела нас вместе».

Позднее в спектакле «Сон в летнюю ночь» Робин внес в роль сказочного господина Горчичное Зернышко восхитительную чувствительность и даже переделал костюм персонажа, что тоже вызвало у зрителей пару дополнительных зарядов смеха. Харли так вспоминал выступление Робина: «Он лежал на полу, выставив задницу и натянув шляпу так, что, когда он говорил, шляпа подскакивала. Было смешно. С самого начала было понятно, что Робин чрезвычайно артистичен, хотя у него не было знаний актерского мастерства. Он явно был дико талантлив, но нужно было подучиться. Актерскому мастерству надо учиться, это не просто встал однажды и уже можешь играть».

Робину не нужно было абсолютно ничего – ни сцены, ни сценария, ни даже шляпы – чтобы очаровать зрителя. Пол Перри рассказывал, как как-то они проходили по коридору и внимание Робина привлек автомат с прохладительными напитками. «И ни с того ни с сего он решил подурачиться, – рассказывал Перри. – Минут пять он изображал автомат с колой. Было смешно, хотя, когда ты молодой, многое смешно. Но это было настоящее пятиминутное выступление, у которого были начало, конец и середина. Это был не просто замысел. Выступление было полностью реализовано. Оно было красивое и искусно выполненное. Робин был настоящим мастером импровизации».

Однако Перри не мог быть стопроцентно уверен, что импровизации Робина были без заготовок. «Уильямс тщательно обдумывал то, что другим казалось импровизацией», – говорил он.

Кевин Конрой также подозревал, что голоса и персонажи, которые спонтанно появлялись у Робина, на самом деле были наработками. «Непринужденная способность переключаться с персонажа на персонаж выглядела как сиюминутное творение – но это было не так. Робин годами оттачивал этих личностей. Он изучал людей. Это было его хобби. Он был на голову выше всех нас – а группа была очень сильная», – говорил Кон-рой, который тем не менее завидовал умению Робина демонстрировать все легко и экспромтом.

Другие одногруппники считали Робина трудолюбивым, внимательным. Кевин Сессумс, поступивший в Джульярд через два года после Робина в группу VIII вспоминает его в студенческой постановке Луиджи Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» в роли Мальчика, молчаливого и мрачного персонажа, покончившего жизнь самоубийством. Во время перерыва в репетиции Сессумс заметил, что студенты разделились на группы, болтали, хихикали, повторяли свои роли, а Робин уселся в кресло и достал книгу из рюкзака. Когда Сессумс увидел, что он читал «Рэгтайм», глубокий исторический роман Эдгара Лоуренса Доктороу о Нью-Йорке на рубеже двадцатого века, то подошел к Робину и поинтересовался, кто его любимый герой. Робин ответил, что Гарри Гудини, прославленный иллюзионист и мастер исчезновений, появляющийся на протяжении всего романа в качестве повторяющегося символа славы и известности. После этих слов Робин показал на предыдущую страницу и начал задумчиво читать абзац:

«Жизнь его – абсурд. По всему миру его заключали в разного рода путы и узилища, и он убегал отовсюду. Привязан веревкой к столу. Убежал. Прикован цепью к лестнице. Убежал. Заключен в наручники и кандалы, завязан в смирительную рубашку, заперт в шкаф. Убежал. Он убегал из подвалов банка, заколоченных бочек, зашитых почтовых мешков, из цинковой упаковки пианино Кнабе, из гигантского футбольного мяча, из гальванического котла, из письменного бюро, из колбасной кожуры. Все его побеги были таинственны, ибо он никогда не взламывал своих узилищ и даже не оставлял их открытыми. Занавес взлетал, и он оказывался, всклокоченный, но торжествующий, рядом с тем, в чем предположительно он только что содержался. Он махал толпе».

После навеянных Доктороу воспоминаний о совсем недалекой эпохе Робин прокомментировал: «Сейчас не намного лучше, чем было».

Но были уроки, которым Джульярд не мог обучить Робина, желания, которые он не мог выполнить, и стремления, которые он не мог реализовать. За этим Робин обратился к пантомиме. Странная безмолвная театральная техника, для которой не нужны ни оборудование, ни реквизит, кроме черной и белой краски для лица, ни даже сцена, стала тем, чем временами занимался Робин вместе с Тоддом Оппенгеймером, студентом из Neighborhood Playhouse и эмигрантом из района залива. Оппенгеймер выступал в качестве актера пантомимы в Центральном парке и на других общественных площадках Нью-Йорка, но его шансы на удачу выросли, когда их общий с Робином друг представил их друг другу.

Оппенгеймер вспоминает: «Вниз по улице шел парень в спецодежде художника и поздоровался красивым, зычным голосом. Затем повернулся ко мне и сказал: ”Здорово, что кто-то еще в парке показывает пантомимы“. Стало понятно, что он с этим знаком или сам этим занимается». Когда Оппенгеймер спросил, выступает ли Робин, тот заколебался: «Не совсем. Иногда балуюсь». Но Оппенгеймер все равно предложил Робину выступать вместе: «Я понимал, что мне нужна подмога, так мы могли хотя бы поддержать друг друга, когда расходился народ».

Они занимались пантомимой в свободные от учебы дни, когда Оппенгеймер прибегал к Робину часов в 11, будил его и накладывал грим. «Он был такой недисциплинированный, и каждый раз с ним была новая девчонка», – рассказывал Оппенгеймер. Затем в полосатых рубахах и брюках как у художников, поддерживаемых радужными подтяжками, они отправлялись в Центральный парк или на площадь у Музея искусств Метрополитен, где разогревались и входили в образ.

По мнению Оппенгеймера, Робин был не из тех, у кого хватало терпения на долгие репетиции. Кое-что он планировал, но большая часть выступления была пародией на известных мимов.

Среди них был персонаж – создатель масок, которого когда-то играл Марсель Марсо. «Этот парень сидел на лавке и