Апостол гуманности и свободы Теодор Паркер - Николай Ильич Стороженко Страница 3

С восторгом, затаив дыхание, юный Паркер слушал вдохновенные слова великого учителя и мысленно спрашивал себя: можешь ли ты хотя немного приблизиться к этому идеалу? И когда внутренний голос отвечал ему утвердительно, колебания его окончились, и он немедленно стал готовиться к духовной карьере. Решившись посвятить себя на служение Богу и Его правде, Паркер дал себе клятву никогда и не перед кем не спускать своего знамени, всегда прямо и открыто свидетельствовать истину, рискуя вызвать против себя не только недовольство, но даже преследование. Едва ли нужно говорить, что он всегда остался верен этой клятве.

По окончании курса наук на богословском Факультете, Паркер получил место священника в West-Roxbury, возле Бостона. Здесь произошло его первое столкновение с общественным мнением. По своим религиозным убеждениям Паркер принадлежал к весьма распространенной в Америке секте унитариев, но кроме того он был последователем рационалистической, так называемой, тюбингенской школы, позволял себе критически относиться к тексту Св. Писания и даже осмеливался утверждать, что христианство есть историческое явление, что в самой Библии на ряду с истинами вечными есть истины относительные, объясняемые духом той эпохи и не вполне применимые к нашему времени. Мнения эти, высказываемые им с кафедры, вызвали целую бурю в среде духовенства. Его не задумались провозгласить атеистом. Жители Бостона стали относиться к нему как к зачумленному, избегали встречаться с ним на улицах и в омнибусах и т. п. Один из известных проповедников Новой Англии специально приезжал в Бостон, чтобы убедить Паркера не вступать в неравную и бесплодную борьбу с общественным мнением. „Вспомните, — говорил он Паркеру, — что все древние философы склоняли пред ним свои головы, что сам Сократ велел принести жертву Эскулапу. Поверьте, что вы погибнете, не сделав ничего полезного“. Но Паркер был не из тех людей, которых могли остановить подобные опасения. Не имея возможности излагать свои мнения с кафедры, он хотел издать их в Форме книги, но не мог найти издателя.

Утомленный этой непосильной борьбой, Паркер отправился в 1843 г. отдохнуть душой в Европу. В конце сентября, после 25-дневного переезда он прибыл в Ливерпуль. Дорогой он не столько думал о предстоящем ему наслаждении — увидеть старый мир с его вековой цивилизацией, сколько о том, что ему надо делать при возвращении на родину. В своей записной книжке он написал следующие строки: „Подобно льву, разрывающему в пустыне дикого осла, и в общественной пустыне богатый всюду уничтожает бедного. Я должен стремиться к тому, чтобы слабый не был больше рабом сильного“. В Ливерпуле гуманное сердце Паркера было сильно потрясено контрастом между богатством города, его великолепными зданиями и магазинами и множеством бедняков, бродивших по городу, напрасно ища себе работы. Пробыв несколько дней в Лондоне, Паркер отправился в Париж, где пропадал по целым дням, слушая лекции Кузена и Жюля Симона и осматривая достопримечательности города. Далее через Лион и Марсель он прибыл в Италию и провел зиму, переезжая из Флоренции в Рим и Неаполь. Флоренция с ее чудесами искусств буквально очаровала его. Хотя Паркер внимательно изучал и восхищался памятниками древнего Рима, но самый город ему не понравился. И здесь его кольнул в сердце контраст между роскошью с одной стороны и бедностью и лохмотьями — с другой. „Этот город, — пишет он в своем дневнике, — обезглавивший некогда св. Павла, и теперь наверно распял бы самого Христа, если бы Он снова появился на земле“. Несказанное великолепие папского служения нисколько не пленило Паркера; глядя на него, он думал о том, во что превратилось Евангелие.

Обратный путь Паркера лежал через Германию. В Гейдельберге он познакомился в двумя светилами тогдашней науки, Шлоссером и Гервинусом; в Тюбингене он посетил знаменитого историка еврейского народа Эвальда и славу тюбингенской богословской школы Баура. Посещение еврейского кладбища в Праге навело его на мысль о незаслуженной печальной судьбе евреев в Европе. В письме к друзьям встречаются по этому поводу следующие высоко-гуманные слова: „Здесь могилы знаменитых раввинов и добрых левитов. Я питаю врожденную симпатию к этому загадочному народу, угнетаемому столько поколений и все еще процветающему. Мне невольно приходит на мысль, сколько услуг оказал человечеству этот народ и как мы за это его отблагодарили“.

Странствуя по Европе, восхищаясь чудесами искусства и цивилизации, Паркер не упускал из виду своей главной цели — служить родной земле. „В продолжение пяти месяцев, — пишет он в дневнике, — я имел довольно времени, чтобы обдумать мое положение. Я чувствую всю важность моей задачи и всю тяжесть лежащей на мне ответственности, но в то же время я чувствую, что должен идти вперед и вперед. Пока длится моя жизнь, я должен бороться с врагами истины, не зная покоя и отдыха; я очень благодарен за данную мне возможность отдохнуть и собраться с силами, но дело зовет меня!“ В начале сентября 1844 г. Паркер был уже на пути в Америку. Он прибыл как нельзя более кстати. Во время его отсутствия произошел благотворный поворот общественного мнения в его пользу, и бостонская община избрала его своим проповедником. Паркер с благодарностью принял предложение и скоро с бостонской кафедры раздалось его могучее всепобеждающее слово.

Как проповедник, Паркер уступал многим в природном красноречии, но он превосходил всех силой внутреннего убеждения, придававшей его речи вдохновенный характер. Друг Паркера, знаменитый американский юморист Лоуэль, не раз слышавший его с кафедры, так описывает его манеру говорить: „Вот он стоит на кафедре, более похожий на коренастого земледельца, чем на проповедника. Манера его, если не совершенно неуклюжа, то во всяком случае лишена грации, но за то тяжеловатые периоды его речи бьют как удары топора по крепкому дубу. Вы забываете, кто говорит, и невольно прислушиваетесь к оратору, в проповеди которого блестящее красноречие Тэйлора соединяется с здравым смыслом Латимера“. Паркер имел громадный успех на кафедре; тысячи стекались слушать его, но эти тысячи не только не возбуждали в нем чувства гордости, но, наоборот, приводили его в смущение. „Толпа, — писал он другу, — всегда имеет в себе нечто подавляющее; при виде громадной аудитории я всегда чувствую себя таким маленьким. В самом деле, где у меня духовный хлеб, чтобы насытить всех алчущих истины? Я не более как бедняк, у которого всего пять хлебов и две рыбы на несколько тысяч человек“.

Время