Не только о Хармсе. От Ивана Баркова до Александра Кондратова - Валерий Николаевич Сажин Страница 15

неуемная жажда Белинского в каждой точке спора с оппонентом одерживать верх, причем ценой этого верховенства может быть и абсолютное, ничем не ограничиваемое самобичевание и саморазоблачение (чуть ли не в полном смысле этого слова). Нарастающее проявление этого свойства, которое явилось в переписке Белинского с Бакуниным, довело его и до той откровенности, которую, во имя победы над соперником, он выплеснул на страницы своего письма.

Неистовый Виссарион и здесь одержал победу.

Лицо

(О повести Ф. М. Достоевского «Двойник»)

Кто бы ни писал о «Двойнике», первым делом отмечает непроясненность в литературной критике ни характера главного героя, ни тех фантастических перипетий, которые происходят с Голядкиным. Существует ли двойник, или это плод фантазии Голядкина, душевнобольной ли сам герой или нет, принадлежит ли он к ряду «униженных и оскорбленных» — вопросы, на которые каждая новая работа о «Двойнике» дает разноречивые по сравнению с другими ответы. Пожалуй, перспективу такого разноречия предсказал уже В. Г. Белинский, писавший: «Еще в начале романа, из разговора с доктором Крестьяном Ивановичем, немудрено догадаться, что г. Голядкин расстроен в уме. Итак, герой романа — сумасшедший! Мысль смелая и выполненная автором с удивительным мастерством!»[153] Но в этой же статье ниже следовало: «<…> каждый читатель совершенно вправе не понять и не догадаться, что письма Вахрамеева и г. Голядкина-младшего г. Голядкин-старший сочиняет сам к себе, в своем расстроенном воображении, — даже, что наружное сходство с ним младшего Голядкина совсем не так велико и поразительно, как показалось оно ему в его расстроенном воображении, и вообще о самом помешательстве Голядкина не всякий читатель догадается скоро. <…>»[154].

Итак: с одной стороны, «немудрено догадаться», с другой — «не всякий читатель догадается скоро».

С течением времени часть исследователей весьма определенно высказались за сумасшествие Голядкина. Появились исследования мастерства Достоевского-художника, якобы искусно смоделировавшего в «Двойнике» безумное сознание. Например: «<…> в повести дана клиническая картина душевного расстройства, которое современная наука называет шизофренией»[155]. С какой целью Достоевский сочинил художественный текст, воспроизводящий «клиническую картину» шизофрении, более уместную в специальном медицинском исследовании, не разъяснено.

Корректную концепцию характера Голядкина предложил в результате многолетних исследований творчества Достоевского Л. П. Гроссман. «Это был, — писал он, — углубленный психологический этюд раздвоения личности, то есть острого душевного страдания одного заурядного чиновника, пораженного грубой и страшной поступью жизни, безжалостно извергающей из своего круга этого незаметного и безобидного человека якобы по доносу тайного соглядатая, созданного его больным воображением и как бы воплощающего все его слабости, недостатки и прегрешения»[156].

Можно сказать, что существо споров о «Двойнике» сводится к выяснению того, насколько реально существование второго Голядкина или в какой мере оно является порождением воображения главного героя. На наш взгляд, вопрос о реальности двойника — это, если так можно выразиться, вопрос о существовании самого героя повести и всего того мира, в котором он обитает. В самом деле, если двойник мерещится Голядкину, то почему бы не счесть, что и все прочее — плод его фантазии. Быть может, он ошибся, когда, просыпаясь, решил, что находится не в тридевятом царстве; быть может, он так и простоял за шкафом в доме у Берендеева и так и не вошел в бальный зал — да и само приглашение на обед — не фантазия ли его? А существуют ли реальные враги у Голядкина: разве «продал» его Петрушка, разве кто-то подсиживал его в департаменте — ведь он уже дослужился до места помощника столоначальника, нет никаких объективных свидетельств дискриминации, которой бы он подвергался… И так далее.

Вся история о Голядкине, разрешающаяся фантасмагорическим финалом, наводит на мысль, что сама его жизнь, свидетелями нескольких дней которой мы были, есть мираж. Можно было бы сказать, что фантастическое в повести есть наиболее адекватное выражение существования самого главного героя — Голядкина.

Причина тому — в его мировоззрении и жизненном поведении.

Есть в словах Голядкина на протяжении всей повести один навязчивый мотив, который он постоянно воспроизводит. Это тема маски. «Маску надеваю лишь в маскарад, а не хожу с нею перед людьми каждодневно», — говорит он Крестьяну Ивановичу[157]; «<…>всё обнаружится, и маска спадет с некоторых лиц, и кое-что обнажится» (119); «Есть люди, господа, которые не любят окольных путей и маскируются только для маскарада» (124; коллегам-чиновникам); «я, например, маску надеваю, лишь когда нужда в ней бывает, то есть единственно для карнавала и веселых собраний, говоря в прямом смысле, но <…> не маскируюсь перед людьми каждодневно <…>» (163; Антону Антоновичу, сослуживцу). Все эти заявления дезавуированы уже самыми первыми сценами повести.

Впрочем, спектакль открывает не сам Голядкин, а, по его режиссуре, слуга Петрушка: «Костюмирован он был странно донельзя. На нем была зеленая, сильно подержанная лакейская ливрея, с золотыми обсыпавшимися галунами, и, по-видимому, шитая на человека, ростом на целый аршин выше Петрушки. В руках он держал шляпу, тоже с галунами и с зелеными перьями, а при бедре имел лакейский меч в кожаных ножнах» (111).

Действие спектакля начинается выездом Голядкина в сопровождении Петрушки в голубой извозчичьей карете «с какими-то гербами» (112). Петрушка — статист, роль главного действующего лица исполняет Голядкин. Завидев зрителей, которые обращают на него внимание, Голядкин тотчас принимает «приличный и степенный вид» (Там же). Но — странная метаморфоза — актер хочет сбежать со сцены: «сморщась, как бедняга, которому наступили нечаянно на мозоль, торопливо, даже со страхом прижался в самый уголок своего экипажа. Дело в том, что он встретил двух сослуживцев своих, двух молодых чиновников того ведомства, в котором сам состоял на службе» (Там же). Оказывается, Голядкин предпочитает играть свою роль только перед зрителями, которые не знают его в этой роли. Видимо, Голядкин вышел на сцену не в своем амплуа и побаивается разоблачения. Действительно, встретив через некоторое время обгоняющий его экипаж своего начальника, Голядкин, поняв, что замечен им, шепчет: «<… > это вовсе не я, Андрей Филиппович, это вовсе не я, не я, да и только» (113).

Происходящее — не маскарад, не шуточная игра, а спектакль, который Голядкин пытается играть всерьез, да только роль в этом спектакле он присвоил себе самозвано и все время опасается, что не дадут ему доиграть спектакль до конца, снимут с роли, объявив: не за свою принялся. Проведя темпераментно и искренне, на слезах, сцену с доктором Крестьяном Ивановичем, Голядкин, выйдя от него и оглянувшись, увидел, что доктор стоит у окна и наблюдает за ним. Только что, у доктора, Голядкин был в