Не только о Хармсе. От Ивана Баркова до Александра Кондратова - Валерий Николаевич Сажин Страница 16

обычной своей роли, открывал ему душу, высказывал сокровенные мысли — но вот подъезжает карета с Петрушкой, «<…> он взглянул и все вспомнил» (122), — вспомнил, что сегодня он играет совершенно иную роль, не ту, в какой показался сейчас перед доктором, и смутился под его взглядом. Так актер может смутиться, будучи пойман зрителями на фальшиво сыгранной сцене. Впрочем, далее спектакль идет блестяще: проезд по Гостиному Двору, торг с купцами и закупки на несколько тысяч рублей можно отнести к удаче Голядкина-актера, сцена сыграна прекрасно, разоблачения не последовало.

Но все это — прелюдия к главному.

Сцена, давшая ясно понять Голядкину, что он фальшивит, пытаясь сыграть не свою роль, — впереди. Это сцена в доме Олсуфия Ивановича, куда Голядкин приходит, полагая себя приглашенным на званый вечер, но куда его не пускают, — он актер из другого спектакля. Голядкин упрямится, обходным путем проникает в залу и, когда камердинер пытается вывести его, оправдывается: «<…> я здесь у себя, то есть на своем месте, Герасимыч» (136). Но ему указывают его настоящее место — Голядкину приходится покинуть сцену.

Глава с удалением Голядкина из дома Олсуфия Ивановича, да и многое другое в повести, по внешности наводит на мысль трактовать «Двойника» как вещь, обличающую социальное неравенство: будто это своего рода вариант «Униженных и оскорбленных» или «Бедных людей». Тем более что отсвет последней из названных повестей Достоевского, казалось бы, невольно падает на «Двойника», повесть, хронологически следующую за «Бедными людьми». Голядкину в такой трактовке отводится роль бунтаря, протестующего против социальной несправедливости. Но такая версия может быть основана не столько на реальных действиях, сколько на рассказах о них самого Голядкина.

Можно бы поверить его словам о том, как он намекал (и не только намекал) Владимиру Семеновичу, получившему асессорский чин, на то, что это повышение — результат протекции. Можно бы счесть, что Голядкин, как он рассказывает, действительно намекал Кларе Олсуфьевне на то, что ухаживания за ней Владимира Семеновича — лишь уловка для получения очередного чина. Все это звучит правдоподобно, и Голядкин в своих рассказах выглядит борцом за правду, пусть не прямо, намеками, но пытающийся обнаружить истинную цену происходящим вокруг событиям. Но Достоевский вводит Голядкина в «танцевальную залу» дома Олсуфия Ивановича, и мы видим, каких усилий стоит ему связать несколько слов: «<…> господин Голядкин мысленно сказал себе „Была не была»“ — и, к собственному своему величайшему изумлению, совсем неожиданно начал вдруг говорить. Начал господин Голядкин поздравлениями и приличными пожеланиями. Поздравления прошли хорошо; а на пожеланиях герой наш запнулся. Чувствовал он, что если запнется, то всё сразу к черту пойдет. Так и вышло — запнулся и завяз… завяз и покраснел; покраснел и потерялся; потерялся и поднял глаза; поднял глаза и обвел их кругом; обвел их кругом — и обмер…» (133–134). Единственное, на что хватает духу Голядкину, так это на то, чтоб сказать несколько оборонительных слов своему начальнику, что это, дескать, «более относится к домашним обстоятельствам и к частной жизни моей <…>» (134). Какой уж тут бунт, какие намеки и экивоки на неправедно живущих может позволить себе Голядкин! В мыслях, в мечтах, в видениях он готов испепелить своих врагов, в собственном сознании он может сконструировать любую самую выигрышную для себя ситуацию. Эта внутренняя жизнь заменяет ему внешнюю, подменяет ее, создавая иллюзию, что она-то и есть настоящая, реальная, в которой он вступает в единоборства, говорит правду, «срывает маски». Но неумение в реальности вести себя последовательно и определенно сказывается и на внутренней жизни Голядкина. Он не может совладать с собою не только вовне, но и в душе своей; договориться со своим внутренним голосом ему так же невероятно сложно, как объясниться с пьяным Петрушкой или поздравить Клару Олсуфьевну с днем рождения. Кто мешает ему, какие внешние враги строят ему препятствия? Враги эти внутренние, — врагом самому себе является герой повести, — хотя он и объективирует их то в одном, то в другом лице.

Голядкин — фигура трагическая. Его трагедия в том, что он пытается совместить в собственном жизненном поведении поступки, действия, которые, живя по совести, не совместить. Невозможно идти «себе особо», как выражается Голядкин, «ни от кого не зависеть» и одновременно ощущать себя обиженным, когда не получаешь очередного чина. Невозможно одновременно «показать твердость характера» (185) и сомневаться: «Не далеко ли я захожу?.. Не много ли будет; не слишком ли это обидчиво < …>?» (175). Невозможно заявлять: «клеветою и сплетнею гнушаюсь» и в то же время: «мы, дружище, будем хитрить, заодно хитрить будем; с своей стороны будем интригу вести в пику им… В пику-то им интригу вести» (157).

Сочетание прямоты и уклончивости, доброты и злобы, бескорыстия и зависти и тому подобного не может дать ничего иного, по мысли Достоевского, кроме распада личности, потери ею самой себя.

Если это состояние и можно назвать безумием, сумасшествием Голядкина, то лечение его, кажется, менее всего в компетенции медицины.

Один из наиболее проницательных критиков молодого Достоевского — Вал. Н. Майков писал: «„Двойник“ развертывает перед вами анатомию души, гибнущей от сознания разрозненности частных интересов в благоустроенном обществе»[158]. Здесь в несколько завуалированной форме обозначены социальные причины болезни Голядкина. «Разрозненность частных интересов» — это погоня за чинами одних и независимость других; это подличанье и угодливость — и прямодушие и порядочность; фальш, лицемерие — и честность. Попытки совместить те и другие противоположности критически опасны. В этой борьбе противоположностей выигрывает тот, кто избирает одну из них. Последовательный карьеризм столь жизненен, как и последовательный альтруизм, целенаправленная ложь — как целенаправленная честность. Достоевский, как справедливо отмечалось критикой, открыл новый социальный тип — человека, пытающегося идти срединным путем между полюсами социального добра и зла. Но такой срединный путь чреват драмой. Между полюсами — потеря личности. Голядкин получает своеобразное возмездие за попытку играть двойную роль — в ответ мир вокруг него приобретает двусмысленность, пугающе двоится. Слуга Петрушка в его глазах — предатель; сослуживцы-чиновники, по его мнению, издеваются над ним и затевают интригу; новоприбывший однофамилец явился с чудовищной целью подменить его, «настоящего» Голядкина. Чередуя то одну, то другую роль в театре, который Голядкин устроил из своей жизни, он и всех окружающих его людей зачислил в это театр, подозревая и остальных в лицедействе.

«Двойник», как известно, принадлежит к тому редкому у Достоевского тексту, переработкой которого он занимался с перерывами в течение всей жизни, полагая, что явление, открытое им в характере Голядкина, недостаточно понято читателями. Важно, что, разрабатывая дальнейшую судьбу главного