Не только о Хармсе. От Ивана Баркова до Александра Кондратова - Валерий Николаевич Сажин Страница 17

героя, Достоевский занят не растолкованием уже сказанного, но последовательным развитием той линии поведения, которую осуществлял Голядкин в основном тексте повести. В набросках к предполагавшейся переработке повести Голядкин наконец без обиняков называет те роли, которые он мечтает сыграть, при этом ему все равно: покорителя ли народов Наполеона, покровителя ли наук и искусств Перикла или опасную роль «предводителя русского восстания» — безразлично какую из них, лишь бы заглавную. Стремление сыграть не свою роль и в этой новой роли быть наконец оцененным по достоинству, закономерно приводит к провокации. Именно в качестве агента-провокатора Голядкин находит наконец применение своего амплуа, приобретает то, к чему он стремился: возможность играть главную роль в спектакле, который он разыгрывает на материале своей жизни.

В тексте черновых набросков к дальнейшей переработке «Двойника» есть важный для настоящей темы эпизод. Разрабатывая сцену появления Голядкина в доме Клары Олсуфьевны, Достоевский отводит двойнику роль наставника героя и пишет: «Он начинает учить его, как победить Клару Олсуфьевну, подучивает, как быть развязным, теория о том, как странно руки торчат бесполезные» (434). Это строчки из некрасовского стихотворения «Застенчивость». Голядкин у Достоевского пытается преодолеть «сознанье бессилья обидное»[159] некрасовского «застенчивого» героя, спрятать свое лицо под той или иной маской. Но этот маскарад, по мысли Достоевского, не может кончиться ничем иным, кроме потери героем собственного лица, равно как и попытка Голядкина сыграть не свою роль лишает его вообще какой бы то ни было роли в жизни. Финальное сумасшествие Голядкина — расплата за его стремление «отступиться от лица», нежелание быть самим собою: «живым и только до конца».

Пушкин и цензурная реформа 1860-х годов

Едва ли не с середины XIX века началась своеобразная мифологизация творчества и биографии А. С. Пушкина.

«Русская публика привыкла к имени Пушкина, как своего великого национального поэта», — писал в 1858 году Н. А. Добролюбов[160]. «Пушкин — великий поэт, говорит каждый из нас», — тогда же отметил Н. Г. Чернышевский[161]. «Величайшей славой России» назвал Пушкина примерно тогда же А. И. Герцен[162]. Но, обращаясь от этих общих характеристик к выявлению особенного, индивидуального в Пушкине, уже в эту пору всяк по своему разумению находил их то в блестящем владении им поэтической формой (Чернышевский и Добролюбов), то в остром политическом уме, сказавшемся в пушкинской вольнолюбивой лирике (Герцен), то в проповеди индивидуализма и независимости миссии поэта от текущей действительности (В. П. Боткин, отчасти П. В. Анненков).

Имя Пушкина в эти годы едва ли не впервые становится и аргументом в борьбе собственно политической.

Среди множества реформ второй половины 1850-х – начала 1860-х годов — крестьянской, судебной, реформы образования — была предпринята и цензурная реформа. Непосредственным началом ее подготовки стало вступление в декабре 1861 года в управление Министерством народного просвещения А. В. Головнина, имевшего репутацию либерала: «Головнин — уверяю вас… это все равно что Герцен», — с некоторым испугом говорил об этом назначении И. С. Аксаков[163]. Примерно такой была общая оценка появления Головнина в качестве управляющего министерством, призванного прежде всего нейтрализовать только что прошедшие студенческие волнения. Не случайно, с оглядкой на эту оценку, И. С. Тургенев писал Герцену в январе 1862 года: «<…> прошу тебя убедительно, не трогай пока Головнина. За исключением двух, трех вынужденных, и то весьма легких, уступок, все, что он делает, — хорошо. <…> Я получаю очень хорошие известия о нем»[164].

Основания для таких суждений были. Например, Головнин укрепил еще ранее возникшее знакомство с Чернышевским, посетил его в редакции «Современника», приглашал к себе на обеды того же Чернышевского, Д. И. Писарева, Г. Е. Благосветлова — главных деятелей тогдашней оппозиционной журналистики. По свидетельству издателя Д. Е. Кожанчикова, Головнин дал ему слово «хлопотать о пропуске» некоторых сочинений эмигранта Герцена. В январе 1862 года Головнин предложил всем редакторам газет и журналов свободно высказаться о необходимых преобразованиях в сфере цензуры.

Существовавшая к этому времени цензурная практика предусматривала предварительное цензурование предназначенных к печати произведений, что приводило к многочисленным нареканиям на произвол и субъективизм цензоров и полное бесправие авторов, редакторов, издателей. Поэтому цензурная реформа, по единодушному мнению опрошенных, должна была состоять в замене предварительной цензуры так называемой карательной, то есть свободным печатанием и ответственностью за него, если возникнут нарекания, по суду с участием представителей от изданий.

Здесь позиции Головнина и литературы, которую, как говорили, он намеревался «приручить», разошлись. В записке о цензуре, составленной в феврале 1862 года служащими Министерства народного просвещения А. А. Берте и П. И. Янкевичем — «рупорами» Головнина, — предварительная цензура, пусть и проигрывающая с точки зрения законности в сравнении с карательной, тем не менее, объявлялась более эффективной.

В этом споре сторонника своей точки зрения Головнин нашел в Пушкине.

В 1862–1865 годы было опубликовано более ста пятидесяти статей, обсуждавших разные аспекты готовившейся реформы[165]. Среди них в апреле 1862 года в газете «Сын Отечества» появилась глава о цензуре, извлеченная из пушкинского «Путешествия из Москвы в Петербург»[166]. Выясняется, что она была инспирирована Александром II совместно с Головниным.

4 апреля 1862 года Головнин в одном из очередных докладов Александру II о текущих публикациях в периодических изданиях сообщал: «<…> осмеливаюсь приложить из любопытства весьма замечательную статью о цензуре знаменитого Пушкина, помещенную в т. XI его сочинений»[167]. На докладе Головнина Александр II положил резолюцию: «Ее бы хорошо где-нибудь перепечатать»[168]. 8 апреля Головнин докладывал: «Во исполнение воли Вашего Императорского Величества статья Пушкина о цензуре будет напечатана на днях в „Сыне Отечества“ с предисловием, которое отмечено на прилагаемом листке. Я избрал для того „Сын Отечества“ потому, что этот журнал имеет наибольшее число подписчиков, а именно 18 500, в числе коих 1/3 — в Петербурге, а 2/3 иногородних»[169]. На другой день, 9 апреля 1862 года, Головнин передал текст Пушкина с предисловием к нему (вероятно, написанным самим Головниным) председателю Петербургского цензурного комитета В. А. Цеэ с указанием направить их для напечатания в «Сыне Отечества»[170]. В тот же день состоялась означенная публикация.

Пушкинский текст действительно шел вразрез с теми призывами к отмене предварительной цензуры, которые звучали со страниц тогдашней печати, и поэтому Головнин (если он был автором предисловия к этой публикации) имел основание о нем писать: «Никто еще до сих пор не осмеливался заподозрить этого поэта-писателя в какой-либо отсталости мысли или обскурантизме, а между тем относительно цензуры он держится совершенно не тех принципов, которые принимаются теперь»[171]. Подавая Александру II пушкинский текст, Головнин отчеркнул красным карандашом