Не только о Хармсе. От Ивана Баркова до Александра Кондратова - Валерий Николаевич Сажин Страница 19

Один из неисчислимых примеров такой раздраженной риторики — тирада журналиста, писателя М. Л. Песковского: «<…> начали появляться миллионеры из всем известных проходимцев и голышей, сколотивших себе миллионное состояние в три-четыре года и, самое большее, в десять лет. В жизни вдруг повеяло самой наглой спекуляцией в роде дутых банков, подставных концессионеров железных дорог, дерзких „прожектов“ по части миллионных общественных сооружений и построек, бесконечно высасывающих „правительственные субсидии“»[177].

Салтыков был из числа тех, кто категорически и последовательно судил о новой буржуазии исключительно как о неистребимых хищниках-эксплуататорах.

Уже в «Губернских очерках» и косвенно к ним относящихся произведениях конца 1850-х годов было заметно мелькание акцентированного раздражения писателя капиталистическими новациями: биржами, железнодорожными компаниями, фабрикантами, начинающими развивать свои предприятия. В серии очерков «Господа ташкентцы» (Салтыков писал их с 1869 по 1872 год) — о людях, которые продвигают «цивилизацию» из центра на периферию, в провинцию, — писатель воспроизвел ретроспективную историю зарождения современной буржуазии в России. Рассказал, как с 1857 года началась «промышленная и акционерная горячка» (10. 212), и те, кого раньше называли проходимцами и даже подлецами, «вдруг оказались гениями, перед грандиозностию соображений которых слепли глаза у всех не посвященных в тайны жульничества» (10. 212–213): «Хмель, лен, пенька, сало, кожи — на все завистливым оком взглянули домашние ловкачи-реформаторы и из всего изъявляли твердое намерение выжать сок до последней капли» (10. 213). В течение 1872–1876 годов Салтыков написал серию из двадцати очерков «Благонамеренные речи», в значительной мере посвященных «грабительским уловкам» коммерсантов-предпринимателей. В одном из очерков писатель представил купца Осипа Ивановича Дерунова (собирательный образ реальных Деруновых, владельцев заводов в Пошехонском уезде), который в нынешние времена стал владельцем винокуренного завода и хлебной торговли, — Салтыков язвительно-иронически наименовал его опорой и столпом нового мира (11. 100).

В сентябре 1875 года, находясь за границей, Салтыков в письме к литературному критику П. В. Анненкову высказался о людях «культурного слоя»: «Такого совершеннейшего сборища всесветных хлыщей я до сих пор еще не видал и вынес из <Баден->Бадена еще более глубокую ненависть к так называемому русскому культурному слою, чем та, которую питал, живя в России» (18. 2. 207). Потом это словосочетание встретится в ноябре 1876 года в первом из серии его очерков «Отголоски» (12. 135). Салтыков перенял это выражение, вероятно, у своего антагониста, военного историка и публициста Р. А. Фадеева, употребившего впервые это определение в 1874 году в книге «Русское общество в настоящем и будущем, или Чем нам быть?» в прямом значении — в применении к образованным, просвещенным людям. Салтыков же, как водится, дискредитировал это понятие и в 1879 году несколько раз прямо назвал тех, кого он относит к «новому культурному слою»: «В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии, то есть новый культурный слой, состоящий из кабатчиков, процентщиков, железнодорожников, банковских дельцов и прочих казнокрадов и мироедов. В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши палестины; в каждом углу она сосет, точит, разоряет и вдобавок нахальничает» (13. 349). И здесь же впервые предупредил о нашествии и на Россию деревенскую «чумазого» — предпринимателей (кулаков): «„Чумазый“ человек — на виду у всех; человек свежий, непреклонный и расторопный… Ему известен только грош — ну и пускай он наделает из него пятаков!» (13. 382–383). Об этой угрозе Салтыков еще не раз напишет незадолго до конца жизни: «Идет чумазый, идет!» (16. 2. 13); «…русский чумазый перенял от своего западного собрата его алчность и жалкую страсть к внешним отличиям, но не усвоил себе ни его подготовки, ни трудолюбия» (16.2. 35).

Бессовестный капитализм (банкиры, железнодорожные концессионеры и прочие эксплуататоры) то и дело персонифицировался у Салтыкова в инородцах: евреях, греках, армянах и реже — немцах. В череде очерков «Благонамеренные речи», наполненных множеством автобиографических подробностей, автор-патриот с негодованием оглядывается: «В этих коренных русских местах, где некогда попирали ногами землю русские угодники и благочестивые русские цари и царицы, — в настоящую минуту почти всевластно господствует немец. Он снимает рощи, корчует пни, разводит плантации, овладевает всеми промыслами, от которых, при менее черной сравнительно работе, можно ожидать более прибылей». И чем ближе к Москве, тем более заметно, что немец «не на шутку задумал здесь утвердиться» (11. 22). Через год с лишком после того, как впервые в «Благонамеренных речах» Салтыков рассказал о Дерунове, этот ненавистный автору современный «кулак» снова явится в качестве примера дельца, который постепенно и систематически «финансовыми пакостями» скапливает свой капитал — да еще, к своему позору, водится с «тузами финансового мира», «по носам которых можно было безошибочно заключить о восточном их происхождении» (11. 159)[178].

Специфическое отношение Салтыкова к инородцам — в частности и по преимуществу к евреям — явствовало поначалу из многочисленных соответствующих историй, воспроизведенных в «Губернских очерках» и сопутствовавших им произведениях 1856–1858 годов: Салтыков привез из провинциальной Вятки, где поневоле пробыл несколько лет, не только обилие сюжетов для них, но и повальное бытовое уничижительное отношение к евреям.

Например, во «Втором рассказе подьячего» повествуется о гусарском прошлом городничего «из немцев» Фейера, который «то возьмет да собаками жида затравит», то иными способами «на жидов охоту имел» (2. 29). В «Горехвастове» персонаж вспоминает о «славном» полковом прошлом, когда «жидов собаками травливали-с» (2. 323). В драматической сцене «Просители» одной из содержательных коллизий является «дело о жиде» (2. 168): еврей Гиршель обидел Забиякина («И вдруг какой-нибудь высланный из жительства за мошенничество иудей проходит мимо тебя и смеет усмехаться!»; 2. 167); тот является к князю Чебылкину с жалобой; Забиякин, пространно рассуждает о жидочке, которого, например, «за пейсики да головенкой-то бы его об косяк стук-стук» (2. 167; см. также 169, 190); в списке действующих лиц в ремарке о медике Самуиле Исаковиче Шифеле автор счел важным отметить: «с трудом скрывает свое иудейское происхождение» (2. 165). В «Приятном семействе» автор Николай Иванович Щедрин воспроиз-водит любимые анекдоты провинциальных гарнизонных военнослужащих. К числу их относятся рассказы о том, как офицер тройку жидов загнал, или «о том, как русский, квартируя у немца, неприличность даже на потолке сделал, и т. д.» (2. 98).

Немало будет у Салтыкова и впредь проявлений подобного творческого (и личного) бытового неприятия евреев. Например, в 1871 году в главе «Помпадуров и помпадурш» («Единственный») рассказывается анекдот об идущем по лесу трусливом и недогадливом жиде, которому кажется, что вокруг разбойники пересвистываются, а на самом деле это у него в носу свистит (8. 223). В автобиографической первой главе «Убежища Монрепо» (1878) описываются разнообразные перипетии жизни автора в благоприобретенном имении. Эта жизнь тревожна и полнится беспокойством