Не только о Хармсе. От Ивана Баркова до Александра Кондратова - Валерий Николаевич Сажин Страница 20

Находилось место соответствующим пассажам и в некоторых рецензиях Салтыкова. В 1863 году в идеологически важном для него отклике на экспозицию картины Н. Н. Ге «Тайная вечеря» писатель пошутил: «Если б я был знатоком <живописи>, то, наверное, нашел бы в картине множество неисправностей; я сказал бы, например, что некоторые носы не довольно тщательно отделаны…» (6. 148); и, следуя своему язвительному темпераменту, еще четырежды «пройдется» по носам изображенных на картине библейских персонажей.

В феврале 1864 года Салтыков негативно характеризовал текущий петербургский театральный репертуар: «Только и проявляется какая-нибудь жизнь на театре, когда дают какого-нибудь „Актера“ или же водевиль с переодеванием. Тут артисты наши воодушевляются и начинают плескаться, словно рыбки в воде. Жаль, что запас этих армяно-греко-жидовских[179] фантазий с каждым годом оскудевает, ибо они доставляли самую пригодную и самую естественную пищу для петербургского театра» (6. 253). В этом критическом пассаже в качестве примеров «армяно-греко-жидовских фантазий» Салтыков привел водевиль Н. А. Некрасова (Н. А. Перепельского) «Актер» (первоначальное заглавие: «Петербургский актер») и следом фактически воспроизвел заглавие «Водевиля с переодеванием» драматурга и популярного актера Александринского театра Н. И. Куликова. Помимо названных произведений, обширный репертуар 1863 года, о котором выразительно отзывался Салтыков, составляли переделки французских пьес и водевилей, пьесы А. Н. Островского, Ф. А. Кони, А. Ф. Писемского и многих других популярных тогдашних российский драматургов (более двадцати авторов)[180]. Ни к кому из них и ни к одному из их произведений невозможно применить характеристику Салтыкова — это была не имевшая отношения к реальному критическому объекту излюбленная им эффектная фигура речи[181].

Наряду с этим, с конца 1850-х годов выявилась идеологическая мотивация соответствующей позиции Салтыкова.

В январе 1859 года Анненков предложил Салтыкову подписать коллективный протест литераторов против недавней публикации одной антиеврейской статьи[182]. Салтыков согласился с целесообразностью такого выступления; но следом удивился, почему литераторы так же солидарно не заступались за оклеветанных, по его мнению, Островского и публициста А. И. Кошелева (18. 1. 204), как видно, не делая разницы между оскорблением национального достоинства (в отсутствие тогда еще термина «антисемитизм») и политическим или бытовым оскорблением личности. (Точно такую же позицию в связи с этим делом ровно через три недели высказал Н. А. Добролюбов в двух статьях в № 1 журнала «Современник»: почему, мол, общественность не протестовала против оскорбительных выступлений разных изданий по иным поводам: против, например, французов. Добролюбов, как и Салтыков, снимал, таким образом, остроту именно антиеврейской темы. Схоже, кстати, смотрел К. Маркс на проблему социальной защиты евреев в Германии в статье/рецензии 1843 года «К еврейскому вопросу»: почему, писал он, немцам должно быть дело до эмансипации евреев, когда сами немцы не эмансипированы?[183])

Тогда же Салтыков впервые прямо обозначил один из специфических социальных адресов своей неприязни — евреи-откупщики[184]: в очерке «Гегемониев» является иерусалимский князь Полугаров «по всей земле, всех кабаков, выставок всерадостный обладатель и повелитель… кто ж ему равен?» (3. 14). В «Скрежете зубовном» (1860) новое порицание откупной системы, сопровождаемое явлением Гершек, Ицек и вконец изворовавшегося молодого еврея Иоселя Гершсона (3. 371)[185]. Формулу «молодой и изворовавшийся еврей» Салтыков буквально воспроизведет в следующем — в череде публицистических атак на захваченную евреями систему откупов — прямом авторском выступлении в «Как кому угодно» («III. Размышления»; 1863). Здесь впервые писатель прибегнул к речевой характеристике персонажа, непременно широко воспроизводившейся в соответствующей литературе: Салтыков рассказал об откупщике «из евреев одной из западных наших губерний», который «впоследствии разбогател, окрестился и, конечно, совсем забыл о своих патентах на иерусалимское первенствующее сословие, если бы ежечасно не напоминало об этом некоторое худосочие в прононсе» (6. 435) — такую комическую формулу писатель изобрел для характеристики специфического еврейского акцента. Всё те же откупы и жиды (8. 93) будут фигурировать в «Помпадурах и помпадуршах» («На заре ты ее не буди»; 1864) и «Благонамеренных речах» (1874): «Откупщик, перекрест из евреев» и откупщик «перекрест из жидов» (11. 456 и 469), хотя в эти годы рассказ об откупщике — какой бы национальности он ни был — оказывался все более глубоким анахронизмом: откупная система в России с 1863 года была упразднена.

В феврале 1869 года Салтыков опубликовал притчу (или сказку) «Пропала совесть».

Читатель, знакомый с главным объектом критической энергии писателя, прочитав заголовок нового произведения — «Пропала совесть», — мог заранее предвидеть: речь наверняка пойдет о чиновничьей бессовестности. Но главным порицаемым объектом притчи Салтыков сделал иного персонажа. Писатель начал с панорамы всеобщего озлобления людей, живущих свободными от совести. А она, жалкая, валяется, никому не нужная, на дороге. Поочередно то один, то другой прохожий — пьяница, хозяин пивной, квартальный надзиратель — подымают ее, но когда у них от этой совести начинаются муки, они разными способами освобождаются от нее. Наконец совесть попадает к отставному откупщику, а ныне финансисту и железнодорожному изобретателю Самуилу Давыдычу Бржоцскому[186]. Тот благополучно уживается с совестью (то есть не обращает на нее внимания) и успешно ведет свои «банкирские операции», которые, по стопам «папасы», уже освоили и двое его малолетних детей, рассуждающих о выгоде своих мелких детских коммерций. Совесть Самуилу Давыдычу просто не нужна. Лишь на мгновение его настигло «раскаяние»: «И за сто я Его предал! вопиял он: — и зацем я в то время крицал!»[187] — но всё ж победно выдерживает борьбу с совестью (16. 1. 21–23) и, ненужную ему, отсылает в виде благотворительного вклада в какое-то учреждение. То есть один живет без совести, потому что она его мучает, а без нее — спокойнее. Другой живет вроде и с ней, но, можно сказать, бессовестно. Как водится, притчу венчает мораль: cовесть вселяется в «маленькое русское дитя», в котором она постепенно прорастет: «И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама» (16. 1. 23).

Особенно интенсивным красноречием на тревожившую Салтыкова тему отмечен в его творчестве 1872 год.

В автобиографических «Благонамеренных речах» («В дороге»), где речь идет от первого лица (писателя Н. Щедрина) и где автор сокрушается о господстве немцев на исконно русских землях (см. выше), разыгрывается сцена (схожая с коллизией сказки Ш. Перро