Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 52

нем. И, что самое удивительное, а для России еще и поучительное, – никакого экономического гения генералу не понадобилось. При Ли Сын Мане были «чэболи» – семейные финансово-промышленные корпорации, занимавшиеся всем на свете, – и при Пак Чжон Хи остались «чэболи»; при Ли Сын Мане от предпринимателей требовалась лояльность – и при Пак Чжон Хи строптивость отнюдь не поощрялась. Секрет генеральского успеха заключался практически лишь в одном: он действительно желал видеть свою страну сильной и процветающей, власть была для него не высшей целью, но средством достижения другой, гораздо более высокой цели. Ради которой он был готов рисковать головой и в конце концов ее и впрямь потерял: во время одного из покушений была убита его жена, а сам он 26 октября 1979 года среди очередного политического кризиса был застрелен начальником Центрального разведывательного управления. Можно сказать, прямо на производственном совещании.

В момент гибели Пак Чжон Хи перевалило немного за шестьдесят, но за восемнадцать лет его правления южнокорейская модернизация достигла своего совершеннолетия. И дальше могла жить и развиваться самостоятельно. Отчего и недовольство его режимом усиливалось не по мере неудач, а по мере успехов: требования политических свобод росли вместе с верой, что теперь-то уж для зажима демократии нет никаких серьезных оправданий.

Никаких экономических Америк генерал и подлинно не открыл, и американским рецептам тоже не следовал: ввел государственное планирование, подтянул не только бедных, но и богатых. Одних он заставил трудиться, а не бузить, других – не воровать и не транжирить, а развивать производство. Государственные и межгосударственные льготные инвестиции и выгодные госзаказы получали те, кто справлялся с пятилетним планом (все как у нас – возможно, генерал в молодости не зря примыкал к коммунистам и даже оказывался в двух шагах от казни).

Государственное планирование тоже выстраивалось на основе простейших соображений. Поскольку начинать приходилось с нуля, производить начинали технологически наиболее простые вещи и продавать их туда, где за них платили наиболее дорого – в богатые развитые страны, где гораздо выше ценился человеческий труд. Вырученные же средства вкладывались не в зарубежные дворцы и футбольные команды, а в новые технологии и в образование, которое позволяло бы населению этими технологиями овладевать.

Пак Чжон Хи попирал не только священные права человека, но и священное право собственности, которым многие хотели бы воспользоваться каким-то более приятным способом. Но для того-то генерал и обуздывал либерально-демократические свободы, чтобы приобрести средства без проволочек приструнить «эгоистов», утративших патриотический национальный дух – Минчжок чонсин.

Почти все исследователи корейского чуда подчеркивают, что чудо бы не состоялось без верности этому самому духу. Который, в свою очередь, не был бы воспринят в индивидуалистическом обществе, не проникнутом традициями конфуцианства.

Иначе говоря, то самое конфуцианство, которое так долго считалось губительным для корейского общества (см. финальное заключение Гарина-Михайловского), теперь объявляется спасительным: успех легко обращает пороки в добродетели.

Правда, российские наблюдатели утверждают, что в Республике Корея даже и сегодня царит невиданный для нас дух корпоративного коллективизма.

Но современные корейские нравы – это уже новая тема, на которую мы попытаемся взглянуть глазами другой науки – социологии. А пока попробуем остановиться, оглянуться и поискать в корейском прошлом сюжетов для прекрасной, пускай временами и страшной сказки. Или, в более привычных терминах, – для высокой трагедии.

И сразу увидим, что таких сюжетов достанет на десять Эсхилов, двадцать Софоклов, сто Корнелей и пятьдесят Шекспиров. В корейской истории есть все – и бессмертная мечта, и подвиг, и обманутые идеалы, и столкновения разных правд, и верность, и предательство, и взлеты, и поражения, и торжество, и новые вызовы. Требуется только волшебная палочка искусства, чтобы этот потрясающий материал ожил и заговорил.

Ведь нашему сердцу внятен лишь язык образов – только он рождает любовь.

Хотя для понимания бывает очень полезно взглянуть на отражение предмета и в зеркале сухих цифр и фактов.

В зеркале социологии

В качестве основного отражателя (а выбор очень невелик!) я избрал книгу одного из корифеев современного корееведения Андрея Ланькова «Корея. Будни и праздники» (М., 2000), наполненную огромным количеством тех самых цифр и фактов. Однако ее очень удачно дополняет более личная и лиричная книга тоже большого знатока всего корейского Татьяны Симбирцевой «Корея на перекрестке эпох» (М., 2000).

Итак – слово профессору Ланькову (по-прежнему стараюсь выделить самое важное, не уродуя текст кавычками и многоточиями, создающими ненужное ощущение академического занудства и глубокого намека неизвестно на что).

* * *

Для подавляющего большинства корейцев слова «современное» и «западное» являются синонимами, а под «западным» в большинстве случаев имеется в виду именно «американское». Корейцы часто не отдают себе отчета в том, что многие обычаи и привычки, которые, по их мнению, характерны для всего Запада, на деле представляют собой специфически американское явление. Период после 1945 года стал временем стремительной американизации всех сторон жизни Кореи. Особо заметное влияние американская материальная культура оказала на современную корейскую архитектуру, организацию транспорта и торговли, одежду и прически, многие правила этикета, питание и конечно, массовую культуру и развлечения.

Американское влияние проникло в корейский разговорный язык, и никого, например, не удивляет, когда молодой кореец, представляя свою жену, говорит о ней: «На-ый (кор. «моя») байпхы (искаженное англ. wife)», а уж обращения «мисс», «мистер» и «миссис» являются общеупотребительными. Широко используется латинская («английская», как её называют в Корее) графика, и многие популярные журналы, если не большинство, рассчитанные на непритязательную массовую аудиторию, имеют английские названия. Поскольку корейская фонетика существенно отличается от английской (нет звуков, соответствующих английским f, th, w, v, нет четкого различия «r» и «l», нет противопоставления звонких и глухих согласных, зато есть отсутствующее в английском противопоставление придыхательных и непридыхательных и т. д.), то распознать то или иное английское слово в корейском написании обычно довольно сложно. Требуется немалое воображение, чтобы понять, например, что робы син – это «любовная сцена» (в кино, от англ. love scene), а кхэрио умон – «женщина, делающая карьеру» (от англ. career woman).

* * *

Примеры А. Ланькова недалеко ушли от наших эдукацентров и японского одинокого Октобера. Но японцы, похоже, справились с этой мягкой, но всепроникающей силой убогого имитаторства, а для нас, русских, последствия еще не ясны. Когда мы начинали звать друг друга не Сема и Петя, а Сэм и Пит, мы не сознавали, что игра в американцев может привести к полураспаду страны, ибо народы объединяет тоже мягкая сила общей сказки. Когда чужая сказка кажется более шикарной, это признак зловещий…

Попытки одного народа воспитывать другой ничего, кроме раздражения, вызывать не могут, но поделиться горьким