Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 63

этого в силу своего статуса. В особой степени такой подход характерен для молодежи, относящейся к средним слоям. В 1992 году 72% опрошенных сеульских студенток заявили, что никогда не вступят в половые отношения с человеком, за которого они не намерены выходить замуж. Все эти цифры показывают, что в целом старые стереотипы, предписывающие женщинам сохранять девственность до брака, равно как и традиции двойной морали, продолжают существовать, хотя и подвергаются определенной и довольно быстрой эрозии.

Это 1990-е. Сейчас сексуальная революция победила. Что не обязательно плохо.

* * *

Последние слова профессор Ланьков вписал уже после нашего личного знакомства, и с ними трудно не согласиться тем, кого советское пуританство довело до ненависти к любым запретам, а то и до сексуальных неврозов. Но, тем не менее, разливанным морем разводов у нас озабочены даже те, кто вполне доволен раскрепощением секса. О связи этих процессов мало кто задумывается – где секс, а где семья!..

Которая, как пишет далее А. Ланьков, в Корее тоже на диво прочна, вопреки распространенному стереотипу, будто модернизация и урбанизация автоматически разрушают архаические социальные институты, а уж что архаичнее семьи! Пожалуй, корейская семья – это еще одно корейское чудо. Чудо микромира, без которого, возможно, не состоялось бы и чудо макромира.

Так почему же принято считать, что научно-технический прогресс и прочная семья две вещи несовместные? Каким таким разрушительным воздействием на семейные узы обладает производство мобильных телефонов в сравнении с выращиванием чумизы? Может быть, дело в том, что для рациональной личности, то есть личности, ценящей физические ощущения превыше всех психологических переживаний, никакие узы нетерпимы?

Однако таких сверх– или недочеловеков просто не существует. Тем не менее, все ненужное действительно отмирает, и если семья окажется не столь уж необходимой как нашему телу, так и нашей душе, то она будет обречена, невзирая на все ухищрения государства и общества.

Но какой человеческой потребности продолжает служить семья в благоустроенном государстве, где о больных и престарелых могут прилично позаботиться социальные службы? Я думаю, семья служит нашей потребности в чем-то прочном, в том, что никогда не изменит, что станет защищать нас, какие бы беды на нашу голову ни обрушила судьба. Причем будет это делать только для нас, поддерживая этим драгоценную иллюзию нашей уникальности. Для государства, для здравоохранения, для пенсионной системы каждый человек лишь один из миллионов. И только для своей семьи он единственный.

Конечно, семья сковывает нас, как сковывают стены собственного дома, мешающие выйти на волю где вздумается: хочется каждый раз пробить дверь в новом месте. Одну, вторую, третью… А после дом рушится. И мы остаемся без крыши над головой на космическом морозе вселенского одиночества.

Тем более что после семьи разрушится и государство. Поскольку обаяние («бренд») любого социального института, принадлежащего макромиру, основано на сходстве с каким-то буднично близким образом из человеческого микромира. И представление о нации, о государстве вырастает из образа семьи – недаром и поныне самые пафосные патриотические образы отсылают к семейным святыням: царь-батюшка, родина-мать, отечество, убивают наших братьев, бесчестят наших сестер… И если когда-нибудь семья из святыни превратится в утилитарную ячейку общества, тогда утратят обаяние и образы-следствия, и государство тоже превратится в одну из множества неустойчивых прагматических корпораций. Которым служат лишь до тех пор, пока это выгодно.

Но может ли такая перспектива испугать свободную личность, живущую по принципу «после нас хоть потоп»? Надежда только на мечту о жизни за гробом, заставляющую человека привязываться к чему-то долговечному, продолжающему жить и после его смерти. И вот вся эта экономия на трауре, борьба с расходами на мертвых, боюсь, не пойдет на пользу ни семье, ни государству.

Ни даже образованию, которое в огромной степени тоже создается семьей, как мы увидим далее, следуя за А. Ланьковым.

* * *

С давних времен для Кореи, как и для других стран конфуцианской цивилизации, было характерно крайне уважительное отношение к образованию. Оно имело под собой материальную основу, ибо продвижение по чиновничьей лестнице и, вообще, путь к богатству и привилегиям (не единственный, но самый прямой и почетный) пролегал через систему сдачи государственных экзаменов на знание конфуцианского канона, а подготовка к этим серьезным испытаниям требовала разностороннего образования. Хотя корейское общество претерпело за последнее столетие огромные изменения, отношение к образованию осталось прежним. Более того, в современном корейском обществе оно играет весьма схожую роль, оставаясь необходимым предварительным условием для вхождения в экономическую, политическую и культурную элиту. Результатом этого являются высокие требования, предъявляемые к образованию на всех этапах, в том числе и на школьном.

Корейские школы единообразны, во всех школах преподавание идет по одинаковым учебникам, в соответствии с программами, утверждаемым на уровне Министерства просвещения. Плата за образование в однотипных школах одинакова по всей Корее, ибо считается, что все граждане страны должны иметь равное право на получение качественного образования, а создание дорогих и элитарных частных школ неизбежно создаст серьезное неравенство между гражданами в столь важном для Кореи вопросе. Все учителя должны дважды в год проходить обязательную аттестацию, за их уровнем и стилем преподавания следят многочисленные государственные инстанции. Появления контролеров, в том числе и внезапные, обязательные открытые уроки, проверки планов и пособий – все это повседневная реальность корейской школы.

Власти не ограничиваются тем, что строго контролируют единообразие программ, принятых во всех школах страны, равно как и уровень и направленность преподавания. Они идут еще дальше и стремятся не допустить, чтобы между школами существовало слишком явное качественное неравенство в уровне образования. Бывали случаи, когда та или иная школа, в которой подбирался «слишком сильный» педагогический коллектив, переформировывалась решением местных властей, которые считали, что излишняя концентрация хороших педагогических кадров в одной школе неизбежно приведет к тому, что ее ученики окажутся в привилегированном положении при поступлении в университет.

Поскольку главной причиной неравенства в уровне школьного образования, как резонно считают в корейском Министерстве просвещения, является разница в уровне педагогического коллектива, в Корее существует система ротации, в соответствии с которой все учителя государственных школ (на частные она не распространяется) не могут все время работать в одной и той же школе, а периодически переводятся с места на место. Таким образом производится постоянное «перемешивание» учительского корпуса и достигается его примерная однородность по всей стране. Такой же ротации подвержены и директора государственных школ.

Подобная эгалитаристская политика особо активно проводится с начала 1970-х годов, и вызвана она вовсе не только стремлением к тотальному контролю над образованием и даже не идеями конфуцианской меритократии, хотя и то, и другое сыграло,