Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 78

хочется стать архитектором – заняться делом, к которому я давно испытывал призвание, даже когда собирался принять сан священника. …Я совершенно уверен, что в избираемом мною занятии достигну успеха, и, надеюсь, рано или поздно стану неплохим архитектором. А ты знаешь, что в любой работе, которой человек увлечен, доставляет наслаждение даже самая обыкновенная и нужная мелочь. …При моей любви к праздности и пустому времяпрепровождению будет довольно грустно проходить сквозь ту же самую канитель освоения нового ремесла, но это же вместе с тем и благо. Возможно, ты подумаешь, что надо мною будут смеяться, называть непоседой, непутевым малым, – я не сомневаюсь, что так и будут говорить, но и я, в свою очередь, постараюсь устыдить их (и да поможет мне в этом Бог), упорно и настойчиво трудясь».

И уж он потрудился как никто… И постарался устыдить своих современников – да и потомков, и потомков тоже… – не менее, чем самые пламенные поэты и пророки.

Успешные колониальные войны викторианской эпохи Киплингу представлялись героическим шествием цивилизации, но Моррис видел и в них торжество пользы над красотой, печного горшка над мраморным Аполлоном. Сравнить хотя бы воинские наряды начала и конца «века пара»: уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами, расшитые разноцветные мундиры вначале и – немаркие маскировочные цвета в конце («цвет кала и блевотины, который Невидимыми делает врагов» – М. Волошин), – красота и здесь вытесняется утилитарностью.

Моррису пришлась чрезвычайно впору идея его учителя Рёскина о единстве красоты и добра (парадоксы Оскара Уайльда о красоте зла были еще впереди), хотя поругание красоты причиняло ему невыносимую боль, а зрелище несправедливости всего лишь омрачало радость бытия. Еще бы ему было не страдать от разрушения красоты, если посещение средневекового Руана навсегда осталось самым счастливым событием его жизни! Зато когда Моррис сталкивался с вульгарностью социальных низов, невольный импульс отвращения у него немедленно сменялся стыдом за свою изысканность: он был убежден, что красота должна принадлежать всем. А покуда она остается достоянием немногих, ей не удастся выстоять перед напором торгово-промышленной цивилизации. Да-да, в отличие от большинства политиков, во всем обвиняющих соперничающие партии или классы, Моррис обвинял всю цивилизацию целиком. Впоследствии он не раз читал на эту тему лекции, напоминающие проповеди, но лучше всего его взгляды на европейскую цивилизацию выразил, пожалуй, другой эстет – уже упоминавшийся поэт и живописец Максимилиан Волошин в своем цикле «Путями Каина. Трагедия материальной культуры»:

Пар послал

Рабочих в копи – рыть руду и уголь,

В болота – строить насыпи, в пустыни —

Прокладывать дороги:

Запер человека

В застенки фабрик, в шахты под землей,

Запачкал небо угольною сажей,

Луч солнца – копотью,

И придушил в туманах

Расплесканное пламя городов.

Пар сократил пространство; сузил землю,

Сжал океаны, вытянул пейзаж

В однообразную раскрашенную

Ленту

Холмов, полей, деревьев и домов,

Бегущих между проволок;

Замкнул

Просторы путнику;

Лишил ступни

Горячей ощупи

Неведомой дороги,

Глаз – радости открытых новых далей,

Ладони – посоха и ноздри – ветра.

Дорога, ставшая

Грузоподъемностью,

Пробегом, напряженьем,

Кратчайшим расстояньем между точек,

Ворвалась в город, проломила бреши

И просеки в священных лабиринтах,

Рассекла толщи камня, превратила

Проулок, площадь, улицу – в канавы

Для стока одичалых скоростей,

Вверх на мосты загнала пешеходов,

Прорыла крысьи норы под рекою

И вздернула подвесные пути.

Свист, грохот, лязг, движенье – заглушили

Живую человеческую речь,

Немыслимыми сделали молитву,

Беседу, размышленье; превратили

Царя вселенной в смазчика колес.

Паровой котел даже костюм этому смазчику выдумал по своему образу и подобию:

Он человеческому торсу придал

Подобие котла,

Украшенного клепками;

На голову надел дымоотвод,

Лоснящийся блестящей сажей;

Ноги

Стесал как два столба,

Просунул руки в трубы,

Одежде запретил все краски, кроме,

Оттенков грязи, копоти и дыма,

– так Волошин изображает британского джентльмена в цилиндре и сюртучной паре.

Машина – победитель человека:

Был нужен раб, чтоб вытирать ей пот,

Чтоб умащать промежности елеем,

Кормить углем и принимать помет.

И стали ей тогда необходимы:

Кишащий сгусток мускулов и воль,

Воспитанных в голодной дисциплине,

И жадный хам, продешевивший дух

За радости комфорта и мещанства.

Уильям Моррис, тоже не раз возмущавшийся уродством современного костюма и уподоблявший человека рабу машины, наверняка был бы в восторге от этих строк. Он и сам был крупным поэтом, искавшим вдохновения, правда, в отдаленных мифологизированных эпохах. Его первый стихотворный сборник 1858 года назывался «Защита Геневры» – или Джиневры, легендарной жены легендарного короля Артура, полюбившей прекрасного рыцаря Ланселота: их незаконная любовь и разрушила братство Круглого стола. Будущий создатель дизайна и на традиционном для романтической поэзии поприще отличился реалистическим предметным изображением этого туманного мира. Любовь к поэтическому Средневековью и привела рыцарственного юношу в братство молодых защитников красоты от пользы, Аполлона от печного горшка – в братство прерафаэлитов.

Это братство возникло в год европейских революций 1848-й под знаменем контрреволюции духа, устремленного назад, к легендарным временам Фра Анжелико и Мантеньи, еще не оттесненных Рафаэлем, которого прерафаэлиты считали родоначальником осточертевшего академизма. Лично же для Морриса Высокое Возрождение было тем роковым пунктом, в котором разделились зазнавшееся искусство и ремесло: Моррис считал, что во времена городов-коммун, когда художники и ремесленники входили в одни и те же гильдии, художником в какой-то степени был каждый, каждый гончар украшал изготовленный им горшок собственным орнаментом, вкладывая в него больше любви и фантазии, чем будущий скульптор-академист в банализировавшегося Аполлона. Искусство, сделавшееся достоянием узкого круга, рано или поздно обречено на вырождение и вытеснение дешевой массовой продукцией, считал Моррис, но завоевание масс приходилось начинать с малочисленного ордена поклонников красоты.

Все прерафаэлиты были первоклассными мастерами, да и Моррису мастерство живописи далось с такой же поразительной быстротой, как и мастерство стихосложения, хотя он считал себя художником посредственным в сравнении с основоположниками братства, чьи имена – Россетти, Бёрн-Джонс, Хант, Миллес, Браун – сегодня известны каждому культурному человеку. Хотя в социальной жизни искусственно решительно все, искусственность ушедших поколений потомкам часто представляется естественностью, и прерафаэлиты свое стремление к прекрасной сказке о безвозвратно миновавших временах старались примирить