Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 77

Где еще миру гонки за пустотой получить такие уроки радости?

А покрытая лаком расписная кожа выделки мастера Пак Сонг-гю!

А стрелы для лука мастера Ю Ёнг-ги! «Мне уже за семьдесят, а я так еще и не смог создать свою лучшую стрелу». Ведь для этого нужно еще и хорошо изучить будущего стрелка, его характер, телосложение, длину и силу рук…

Чхиль, или отчхиль, – искусное покрытие изделий соком лакового дерева, который собирают, подобно каучуку, через боковые надрезы. Мастер Сон Дэ-хён сумел овладеть этим искусством лишь за двенадцать лет. Его великий учитель Мин Чонг-тхэ повторял своему лучшему ученику: «Обращай внимание на то, что не видно». Потому что именно внутренние слои создают глубокое насыщенное сияние.

Это ли не урок современному гламуру, упирающему на то, что бьет в глаза?

А мастер Хванг Хэ-бонг возрождает к жизни традиционную обувь «хва» и «хе» (сапожки и туфли-лодочки), «легкие, как порыв ветра». В этих туфлях любой человек обретает такую легкую и ровную походку, словно, утратив тяжесть, идет по поверхности воды. Наследник вымирающего ремесла, мастер Хванг ходил в музей дворцового искусства и часами рассматривал королевские туфли, покуда не сумел разгадать секрет их изготовления (интересно, что лучшие иголки для шитья «хва» и «хе» делают из щетины с затылка дикого кабана).

– Когда работаешь один, требуется бесконечное терпение. Ведь для мастера одиночество – это единственный друг. Целые годы занимаешься тем, что оттачиваешь свои навыки, и все равно редко можешь создать действительно стоящую вещь. Вот что такое жизнь ремесленника. Мастер – это человек, который, с одной стороны, не умеет радоваться даже самым громким похвалам, а с другой – может впасть в отчаяние от замеченного на изделии крошечного дефекта. Это ремесло не имеет ничего общего с зарабатыванием денег.

Это поразительно: в Корее сохранился тип ремесленника-аристократа. И если бы этот тип превратить в генотип для всего цивилизованного мира – это было бы самое впечатляющее корейское чудо! А почему бы и нет? Вдруг именно в Корее обретут жизнь несбыточные, казалось бы, грезы Уильяма Морриса, мечтавшего уничтожить противостояние искусства и труда, мечтавшего возродить средневековые ремесла и превратить труд из обузы в творчество?

Свет с востока

Но, может быть, кто-то из читателей подзабыл, кто такой Уильям Моррис? С удовольствием напомню.

Уильям Моррис всю жизнь служил красоте не как жрец, но как чернорабочий. А мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом…

Богатство отца, успешного коммерсанта, позволило наделенному пылкой фантазией мальчишке без помех упиваться вальтерскоттовскими сказками о поэтическом Средневековье, где даже злодеи были красивы, и самому скакать верхом на пони в игрушечных латах, а затем поступить в Оксфордский университет, в котором, по словам будущего Морриса-социалиста, золотая молодежь готовилась к тяготам будущей жизни за счет чужих трудов.

Королева Виктория воссела на престол, когда маленькому Уильяму было три года. Эпоха «королевы В. (1837–1901)», как было написано в советской энциклопедии 1934 года о викторианской эпохе, характеризовалась «наивысшим расцветом мощи англ. буржуазии» и, как всякая полоса уверенной стабильности, когда интеллигенции не приходится опасаться за свое благополучие, порождала склонность не столько радоваться достижениям, сколько скорбеть о цене, которая была за них заплачена. А цена оказалась действительно немалая – рядом с роскошью кишела нищета, рядом с утонченностью дикость, – недаром именно викторианская эпоха подсказала Уэллсу будущее разделение человечества на инфантильных элоев и людоедов-морлоков.

У Топси, как его называли друзья, была полная возможность сделаться элоем, но он не мог чувствовать себя красивым и беззаботным, оставив мир погрязать в безобразии. Романтический юноша под влиянием матери даже собирался сделаться католическим (это в англиканской стране!) священником да еще и основать собственный монастырь, но сказка о земной гармонии дивных Средних веков все-таки взяла верх: после путешествия по прекрасной Франции, тоже отступающей перед напором грохочущих железных дорог и дымящих фабрик, оксфордский студент решил заняться архитектурой, под которой он впоследствии понимал всякое созидание материальной красоты, окружающей человека. То есть то, что сегодня именуется дизайном.

Это преображение романтического шалопая в служителя красоты зафиксировано в его письмах 1855 года сначала университетскому другу, а затем и матери. Другу: «Ранним утром мы выехали из Шартра – было около шести утра. Моросил дождь, который почти закрывал шпили кафедрального собора. Они великолепны посреди города! Мы должны были покинуть и их, и прекрасные статуи, и витражи, и громадные крутые контрфорсы. …Таких красивых полей я в жизни никогда не видел. Казалось, они не принадлежат человеку и посеяны не для того, чтобы в конце концов их косили, собирали в амбары и кормили скот. Казалось, их сеяли только для красоты, дабы они расцветали среди деревьев, смешавшись с цветами, с алым чертополохом, синими васильками и красными маками вместе с пшеницей – вблизи фруктовых деревьев, в их тени, густо покрывая склоны небольших холмов, доходя до их вершины, достигая самого неба. Иногда на этом фоне разбросаны большие виноградники или поля сочного зеленого клевера. И поля эти выглядят так, словно травы на них растут всегда, независимо от времени года, и кажется, для них существует один месяц – август. …И, наконец, прибыли в Лувьер. Там стоит великолепная церковь, снаружи она словно бы наряжена в несравненном пламенеющем стиле (хотя и позднем), с превосходными парапетами и окнами. Снаружи церковь настолько величественна и парадна, что я оказался совершенно неподготовлен к тому, что увидел внутри. Я был почти ошеломлен. После яркого пламенеющего фасада интерьеры выглядели спокойно и торжественно. Кроме часовни, все они раннего готического стиля и очень красивы. Никогда, ни до этого, ни после, меня не поражало столь большое различие между ранней и поздней готикой, как и благородство более раннего стиля».

Такое преклонение перед красотой не могло не вызвать и ненависти к тому, что ею пренебрегает, а тем более – угрожает: «…Но вынуждены были распрощаться со всем этим и отправиться в Руан грязным, дурно пахнущим, грохочущим и пронзительно свистящим поездом, которому безразличны горы и долины, тополя и липы, полевые маки или синие васильки, чертополох и вика, белые вьюнки и ломоносы, золотой цветок св. Иоанна. Ему безразличны и башни, и шпили, и купола. Он будет так же грохотать под куполами Шартра или башнями Руана, как близ Версаля или купола собора Инвалидов. Поистине железные дороги отвратительны».

И судьбоносное письмо матери: «Мне теперь