Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 80

Что отстаивалась, то отстаивалась: современной жизни, если она хочет стать счастливой, необходимы две добродетели – честность и простота; «под честностью я разумею… решимость отказаться от всего, что приносит ущерб любому человеку». А простота подаст пример низшим классам, которые «по существу, очень похожи на богачей тем, что предаются зависти и желанию подражать праздности и расточительности, которые порождает богатство». Этим-то отказом видеть в трудящихся носителей какого-то нового, высшего сознания социализм Морриса и отличался от социализма Маркса, который являл собой высший концентрат ненавистной Моррису буржуазности, верившей в диктат экономики над человеческой душой. Сам Моррис этого не замечал, восхищаясь «Капиталом», который так и не сумел осилить, но Энгельс снисходительно именовал Морриса социалистом чувства.

Роскошь, по обыкновению, задевала не столько этическое, сколько эстетическое чувство контрреволюционера духа: «Ничто так не убивает искусство, как отсутствие простоты. Мне не приходилось бывать ни в одном богатом доме, который не стал бы выглядеть лучше, если бы девять десятых его содержимого сожгли на костре, разожженном вне его стен. …Так называемая роскошь – это либо богатство, за которое владельцу приходится постоянно тревожиться, либо оковы пышных условностей, которые на каждом шагу опутывают и раздражают богача. Да, роскошь не может существовать без того или иного вида рабства, и уничтожение роскоши, как и других форм рабства, освободит и рабов, и их хозяев». Моррис считал довольно жалким и положение хозяев, вынужденных жить в окружении дикарей, врагов и жуликов, только и думающих как бы одурачить господ и увильнуть от работы, он был искренне убежден: лучше самому работать руками, чем выполнять обязанности надсмотрщика.

Моррис не сомневался, что здание искусства будет возводиться на зыбком болоте, покуда подавляющее большинство людей считают труд проклятьем и готовы трудиться разве лишь для пропитания или в предвкушении будущего отдыха. Нет, труд должен стать радостью, и не имеет значения, кому принадлежат средства производства, если человек по-прежнему останется придатком машины, принужденным вытирать ей пот, принимать помет и умащать промежности елеем.

Но радость может доставлять лишь труд творческий, при котором человек сам задумывает и доводит до исполнения собственные планы.

Чтобы воскресить искусство, нужно снять с человека проклятие труда, – эта идея Уильяма Морриса, на первый взгляд, представляется не просто утопической, но прямо-таки богоборческой: ведь Господь, карая первого мужчину за женское любопытство, не сумел выдумать ничего хуже труда – в поте лица ты будешь добывать хлеб свой! И все-таки каждый из нас встречал немало людей, которые работают со страстью. Более того, такой труд не раз воспевался поэтами: раззудись, плечо, размахнись, рука! Гениальный Андрей Платонов тоже с детства любил «потный труд», но все-таки труд мастерового, а не фабричного, – для работы у конвейера чаплинские «Новые времена» так, похоже, и остались единственной поэмой.

Моррис же приводит более близкие ему примеры – художников, которые слывут лодырями и, тем не менее, захваченные своим замыслом, бросаются к холсту или мрамору в каждую свободную минуту, проникаясь ненавистью ко всякому, кто оказывается у них на пути. И государственные деятели, не покидающие свой пост ради тысячу раз заслуженного отдыха, – именно такое отношение к труду представляется Моррису естественным для человека творческого, поскольку в нетворческую пору он и сам в университетские годы был порядочным лоботрясом.

Труд, порождающий красоту и, вместе с тем, доставляющий радость, – именно ради этого союза труда и красоты Уильям Моррис в 1861 году организовал солидное предприятие «Фирма Моррис, Маршалл и Фолкнер, художественные работы по живописи, резьбе и металлу». Художественно-промышленная сказка замышлялась с еще большим размахом, чем сказка семейная, но сулила больше шансов на успех, поскольку имела дело преимущественно с предметами неодушевленными, то есть более покорными, нежели человеческие существа; фирма предлагала исполнить заказы «в любом виде декора, стенного и всякого другого, начиная с картин в собственном смысле, до мельчайших изделий, восприимчивых к красоте». И это не было рекламным преувеличением. Невзирая на конкурентное противодействие, доходящее до прямой клеветы (в 1862 году на выставке был распущен слух, что витражи фирмы Морриса подделка – и это в тот период, когда церковные витражи были главным источником дохода!), – так вот, менее чем через десять лет фирма уже располагала собственными мастерскими для производства уникальной мебели, керамики, изразцов, декоративных тканей, вышивок, ручной полиграфии: каждая книга тоже являлась произведением искусства.

Поскольку искусные ремесленники к тому времени уже либо совсем исчезли, либо находились на грани вымирания, Моррис взял на себя неподъемный труд по разысканию и реконструкции вымирающих ремесел с их полузабытыми секретами. А иной раз он и вовсе начинал изобретать утраченные умения и навыки собственными усилиями. Так, он поставил ткацкий станок в собственной спальне и безостановочно упражнялся в искусстве ковроткачества, покуда не сделался крупнейшим специалистом и в этом полузабытом ремесле. Он мастерски овладел обжигом стекла, резьбой по дереву, глазировкой черепицы, искусством гравера, гончара и переплетчика, не говоря уже о профессии книжного иллюстратора.

И собственным примером показал, что труд может быть не просто радостью, но упоением: «Я не только наблюдаю за тем, как набивают ситец, но и напролет целыми днями весьма усердно, облачившись в блузу и надев деревянные башмаки, тружусь в красильне г-на Уордля. Я крашу в желтые и красные цвета. Получить желтый цвет весьма нетрудно, как и множество таких оттенков, как оранжево-розовый, темно-желтый и оранжевый. Труднее всего мне достается алая краска, но я надеюсь преуспеть в этом прежде, чем уеду отсюда. Я не могу получить нужного цвета индиго для шерсти, но умею окрашивать в голубые цвета ситец и добиваюсь для ситца приятного зеленого и яркого желтого цвета, который получается от соединения красок.

Сегодня утром я помогал окрашивать двадцать фунтов шелка (для нашей камки) в чане с голубой краской. В этом был большой смак, так как дело это непривычное, и мы рисковали попросту испортить шелк. Этим были заняты четыре красильщика и г-н Уордль, я же выступал в роли помощника красильщика. Работников подбодрили пивом, началась работа, и было занятно наблюдать, как зеленый шелк, вынимаемый из чана, постепенно превращался в голубой. Пока можно сказать, что дело нам удалось на славу. Самый старший из работников, старик под семьдесят, говорит, что шелк такого цвета получали давным-давно. Сам чан, кстати, производит весьма внушительное впечатление: девять футов в длину и около шести в поперечнике. В землю он врыт почти до самого своего верха. Итак, вы видите, что я слишком занят, чтобы скучать: разве что по вечерам, когда мне приходится встречаться с бо́льшим числом людей, чем я готов вынести. В