Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 81

Даже перечисление всех этих производственных забот и трудов возбуждает завистливый аппетит: живут же люди! Фирма набирала силу, получала награды на выставках, входила в моду, и ее уже единственный владелец мог бы сделаться даже очень богатым человеком, если бы видел в своем подвижническом труде средство личного обогащения, а не образец для будущего мира гармонии труда и красоты. А для этого рабочие должны были не просто получать достойный заработок, но также иметь возможность проявлять свою индивидуальность, реализовывать свое творческое начало. Для чего было необходимо уничтожить пропасть между замыслом и исполнением. Поэтому дизайнер должен был разрабатывать такие модели, которые бы не требовали рабского копирования, но допускали творческое развитие. А потому изделия, даже и реализующие первоначальный общий замысел, все равно не становились фабричным товаром, но оставались штучными изделиями ручной работы.

Сам Моррис разрабатывал модели своей фирмы сотнями, а в мастерстве орнаменталиста сделался поистине виртуозом – оживляя утилитарные предметы, создавая колдовскую иллюзию того, что они не выдуманы, а родились естественным путем, словно деревья и цветы, – но и не позволяя уничтожить красоту материала, не заставляя забыть о функции изделия, как это делали «украшатели», служившие больше тщеславию, чем красоте.

Разумеется, несмотря на все ухищрения, изделия фирмы Морриса все равно оставались слишком дорогостоящими, чтобы стать товарами для народа, – иначе пионерская фирма быстро вылетела бы в трубу. Чтобы продвинуть красоту в массы, чтобы превратить труд из проклятия в радость, нужно было перевернуть всю цивилизацию, производящую вещи не для наслаждения, а для продажи. И Моррису не удалось отыскать иной точки опоры, нежели социализм. Он вступал в социалистические секты, которым нужны были лишь его слава и спонсорские пожертвования, однако желающих пускаться в бурные водовороты политической борьбы не ради передела богатств и власти, но ради возрождения красоты, помимо самого Морриса, не находилось. Да и какие заботы о красоте могла возложить на людей доктрина, считающая искусство надстройкой над экономическим базисом! Когда на вершине успеха социалистической революции в России Луначарский подал в отставку в знак протеста против разрушений, причиненных артиллерийским обстрелом Кремля, Ленин обвинил его в непонимании основ марксизма: после уничтожения частной собственности человечество создаст такую новую красоту, которая совершенно затмит прежнюю! Моррис же прекрасно понимал, что всякое уничтожение старинного здания, старинной вещи невосполнимо. Он организовывал, выражаясь сегодняшним языком, общества охраны памятников, он боролся с мещанской реставрацией, уничтожающей поэзию старины, но – век шествовал путем своим железным.

Век прагматизма сумел даже поставить под сомнение моррисовское понимание красоты: если уж проповедовать простоту, так нужно и вовсе избавиться от всяких украшений, если обнажать функцию, так и нужно заменить прикладное искусство промышленной эстетикой: рационализм, функционализм – это и есть современно понимаемая красота!

Что есть чистая правда – всякий предмет красив лишь внутри какой-то сказки: умирает сказка – умирает и красота. И Моррис в 1890 году наконец-то изложил свои воззрения в виде романа-сновидения «Вести ниоткуда». В будущей Англии уже нет ни коптящих фабрик, ни завистливых нищих, ни своекорыстных богачей – все живут в удобных красивых домах, работают в свое удовольствие в полях или чистых мастерских, окружены изящными удобными вещами, которые сами изготавливают для собственного удовольствия и удивляются, когда им говорят, что такая-то вещь слишком красива для своего скромного назначения. Мастера ручного дела там ценят гораздо выше косорукого интеллектуала. Тамошнему народу тем более смешно слышать, что когда-то люди старались перекладывать свою работу на тех, кто их ненавидел и все старался сделать как можно хуже, что человеческая алчность распространялась даже на людей другого пола: надо же додуматься – удерживать того, кто тебя разлюбил! Моррису ли было не понимать, что и в земном раю отвергнутая любовь способна довести до безумия и даже убийства – но это не причина казнить безумца, который, одумавшись, наверняка раскается и посвятит остаток дней искуплению своей вины…

Наверняка великому сказочнику вспоминался распавшийся Ред Хауз, но ни тени зла против обидчиков в романе невозможно высмотреть даже в микроскоп – только горечь на несовершенство человеческой природы.

А в августе 1895 года за год до смерти у Морриса в частном письме вырвалось почти пушкинское восклицание: «Теперь, когда я состарился и понял, что ничего нельзя сделать, я почти жалею, что появился на свет с чувством романтики и красоты в этот проклятый век…»

Это и есть высокая трагедия – столкновение великой личности и рока. Рок – глупость и алчность – сильнее, но человек красивее. Уильям Моррис сумел-таки украсить какие-то уголки мира уникальными изделиями прикладного искусства, но неизмеримо более пышно он украсил мир своей прекрасной судьбой. Ибо лучше всех миру служит тот, кто увеличивает в нас восхищение человеком. И этим борется с ощущением нашей мизерности – главным врагом человеческого счастья.

А наша так называемая цивилизация своим так называемым динамизмом и культом инноваций лишь удесятеряет ощущение бренности и кратковременности всего земного, стараясь заглушить его пустопорожним громом и блеском. А то и просто героином.

Я не надеюсь, что какой-то стране удастся избежать участия в этой ярмарке суеты. Было бы счастьем отстоять от нее хотя бы какие-то уголки тишины и работы для красоты, для вечности. Так почему бы именно Республике Корея не сделаться таким заповедником? К которому будут устремлены мечты труждающихся и обремененных тем неустанным производством ежесекундно обновляющегося хлама, которым наша хваленая цивилизация изо дня в день заваливает последние собственные уголки красоты и умиротворения.

И, может быть, Моррис, отвернувшийся от Европы, улыбнется с небес именно корейцам. С грустью убедившись, что, как он и предполагал, мастера ручного дела оказались гораздо счастливее интеллектуалов.

Такое, по крайней мере, складывается впечатление из путешествий в корейскую литературу, проводником в которую служит «Koreana». Каждое путешествие знакомит нас с каким-то известным корейским прозаиком, обычно лауреатом одной или нескольких литературных премий, которых в Республике, судя по всему, учреждено немало. И героями их рассказов, как правило, оказываются тонкие, образованные, неприкаянные люди. То есть точно такие, как типичные герои любимой в России западной литературы. И в этом отношении южнокорейская проза вполне способна пробудить у российского интеллигента родственные чувства к интеллигенту корейскому, подобно тому как Ремарк, Камю и Сэлинджер породнили нас