Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 84

со стороны наблюдаешь дружную компанию, всегда ощущаешь легкую зависть и прикосновение заброшенности: одиночество в миру невольно открывает глаза на одиночество в мироздании. От этого-то чувства собственной ничтожности нас и защищает принадлежность к сильному долговечному народу – после полураспада религий национальное чувство едва ли не последняя наша экзистенциальная защита: именно поэтому из-за личных оскорблений только ругаются, а за национальные убивают. И в «мягком состязании» национальных обаяний побеждает то, которое сулит более надежную защиту от ощущения бренности и мизерности человеческого удела в безжалостном космосе. Мы тянемся к тем, кто такую защиту обрел и, кто знает, может быть, поделится и с нами.

А пока я присматриваюсь к этим милым людям, напоминающим инженерскую компанию на пикнике. Они угощают друг друга какими-то красиво тисненными галетами, и только по запаху я догадываюсь, что это прессованная рыба.

«Korean Air» – корейская атмосфера. Самолет огромный, как кинозал. У входа встречают стюардессы – каждая сошла не то с экрана, не то со старинной гравюры. У каждой на шейке так повязана косынка, словно присела огромная острокрылая бабочка.

Разнося ужин, самая неземная из них спрашивает, что я предпочитаю, с таким состраданием, словно понимает, что известен мне лишь скул-инглиш: зэ дэск – парта, зэ чок – мел… На память-то я не жалуюсь, но куда можно употребить навеки впечаташиеся в нее строки: зэ сэвенс оф новембэ, зэ оттен скай из грэй, бат хатс а фул оф саншайн трам-пам э джойфул дэй?

«Ит хэз ноу диференс», – деликатно отвечаю я, и мне дают ординарное тушеное мясо, – остается лишь завидовать двойнику Джеки Чана, который по ту сторону прохода вкушает что-то экзотическое, украшает склеившийся рис узорами соуса… Зато вместо несерьезных пластиковых ложек-вилок здесь подают надежный увесистый металл.

На таможенную декларацию, похоже, недостанет целой ночи: что, к примеру, означает «counterseit currency, notes and securities»? Валюта, заметки и безопасности? Ох, сидеть мне в сеульской тюрьме – эта сторона корейской жизни еще не отражалась в российских зеркалах. По крайней мере, обрету адрес, без которого декларация тоже остается незавершенной. Пригласившее меня министерство культуры, туризма и спорта, которое я для краткости называю министерством культуры и физкультуры, намеревается поселить меня в Seoul Art Spase, название которого я не решаюсь произнести вслух: Yeonhui.

Ладно, утро вечера мудренее, надо хотя бы посидеть с закрытыми глазами. Счастливые корейцы с чистой совестью погружаются в сон, лишь неземные красавицы, поблескивая в полумраке селадоновыми блузками, прохаживаются по проходам, оберегая наш покой, и если которая-нибудь ненароком наступит на не укладывающуюся под кресло несгибаемую ногу, это походит на то, как если бабочка с ее шейки слетела тебе на ступню.

Заснуть, как всегда, не удается, и я погружаюсь в фундаментальную историю древнего антисемитизма, вышедшую из-под пера французского историка Льва Полякова. Я и не знал, что в античные времена властителей мира, обладателей самой жесткой и жестокой силы – римлян раздражало обаяние еврейского единобожия, открытого для всех, кто его примет: побежденные-де навязывают свои обычаи победителям! В ту пору победители не очень различали иудаизм и христианство, полагая все это внутренними еврейскими разборками, но сами евреи именно из-за того, что на первых порах боролись за одну и ту же паству, конкурировали очень жестоко, и в конце концов христианство овладело европейским миром именно благодаря тому, что обещало более доступную и надежную экзистенциальную защиту: все самое мучительное – страдания, бедность, унижения, утраты провозглашалось надежнейшим путем к вечному блаженству.

Эта мягкая сила уже овладевала и Востоком, но, возжелав подкрепить себя мечом – сначала крестоносным, а затем колонизаторским, – она на целые века стала предметом ненависти или в лучшем случае недоверия. И только вновь сделавшись религией кротости, она начала успешно овладевать душами корейцев.

По крайней мере, такого христианского отношения со стороны стюардесс я еще нигде не встречал. После ночного перелета, разнося завтрак, они не могут скрыть утомления, и все-таки не разговаривают, а поют, словно нежные юные мамы над колыбелькой любимого младенца. Рис, припомнил я, по-английски вроде бы райс, и добрая мамочка уточняет: поридж? К коробочке с рисом подается пакетик с зеленым чаем – Green Tea Sause. Но Sause это вроде бы соус? Джеки Чан высыпает чай в рис, а Джеки вызывает у меня полное доверие. Длинненькие, в сантиметр зеленые полоски складываются в буквы корейского алфавита «хангыль», но, как он ни прост и рационален, прочесть сообщение мне не удается. Зато рис начинает свежо и остро пахнуть морем.

Под крылом самолета расстилается стальная водная гладь, и я лишь дня через два вспоминаю, что стальное-то море это было Желтое! Из глади вырастает один, другой, третий мохнатый верблюжий горб – аэропорт Инчхон (Инчон, Инчеон – так вот транскрибируются корейские имена) тоже расположен на искусственном острове, слитом из трех естественных. Наверняка этот аэропорт несколько лет подряд признается лучшим в мире за какие-то его технические заслуги, но мою дилетантскую душу он поразил грандиозностью: какой простор! И сколько света! И какая забота о нашем брате-инвалиде: ковылять почти не приходится, эскалаторы сами везут мимо огромных пейзажных фотографий поистине обалденной красы – что-то подобное мог бы создать Рерих, снизойди он до фотореализма.

И вот с моим живым улыбчивым Вергилием по имени Мун Су, овладевшим русским языком в Казахстане (его отец пресвитерианский миссионер) в сопровождении прелестной мисс О мы мчимся по отличной автостраде в сторону Сеула. Сначала через море, обнажившее ничейную зону между водой и сушей – литораль, за чью флору и фауну сегодня бьется экологическая общественность. Отлив, разъясняет мне Мун Су: в Восточном (не Японском!) море вода чище – но и морепродуктов меньше. Жизнь питается грязью, философически замечаю я: душа чистотой, а тело грязью. Мун Су на миг задумывается и радостно смеется, этот аспирант-лингвист вообще смешлив как мальчишка. Выражая сочувствие моей хромоте, он с большим юмором изобразил, как во время армейских учений катился с горы с автоматом в руках и вещмешком за плечами (где же тогда были его очки?), а потом манипулировал с болтавшимся коленом (разрыв связки), после гипса сделавшимся совершенно петушиным: тоненькая голень и огромный сустав.

«Тяжело было в армии?» – «Нет, мне было интересно. Я давно хотел послужить моей родине». Он произносит эти слова так же просто, как, скажем, «я давно хотел покататься на горных лыжах». «И что, у вас все хотят служить?» – «Нет, многие не хотят, но понимают: рядом Север, надо защищать свою страну, свою семью…»

Машина мчится меж зеленых холмов, мелькают современные здания, рекламные плакаты… Если бы не хангыль, ни