Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 87

Бессознательное разделение на норму и экзотику едва ли не важнейший критерий принадлежности к той или иной цивилизации.

Но тогда на ум приходит еретическая мысль: а не принадлежат ли европейской цивилизации только те россияне, кто едва ли не с младенчества начинал читать западную литературу?..

А следом рождается мысль и более практическая: если новая культура желает войти в избранный клуб доминирующей цивилизации (а именно представление о совместной избранности, смею напомнить, и объединяет культуры в цивилизацию), то самый надежный вход туда пролегает через детскую. Точнее, через детское чтение. Если одной культуре удастся создать героя, которого полюбит детвора другой, «бренд» соблазнительницы стремительно взлетит вверх.

И здесь, пожалуй, стоит вспомнить, что в детской сегодня правят бал не столько книжки, сколько кино, видео, поп-музыка, компьютерные игры…

Однако чтобы сделать корейские имена и реалии привычными, снять с них налет экзотики, какой-то одной культурной акции недостаточно – это работа всерьез и надолго, для целого коллектива переводчиков, популяризаторов, распространителей при длительной поддержке государства, понимающего, что завоевание любви не может быть коммерческим проектом.

Для нас, выросших в атеистической стране, даже католицизм все-таки куда менее экзотичен, чем буддизм. Монастырь Понынса тоже приютился у подножия блистательных вавилонских башен, каких полным полно и в Америке, и в Италии, и в Аргентине, и в Австралии, и в лужковской Москве, и насколько же более роскошна и – да не прозвучит кощунственно – виртуозна его тысячелетняя сказка! Даже свастика, там-сям закрученная не в ту сторону, обретает здесь иной смысл: это истина, открытая всем. А какие линии вогнутых крыш, какая пестрота и выдумка узоров, какие тиснения на черепичных торцах, какие небосводы алых бумажных фонариков, вырастающих из зеленого зубчатого венчика, какое слепящее золото тысяч и тысяч статуэток сидящего Будды в безмолвных храмах, где, отключив мобильные телефоны, каждый на своем коричневом тюфячке, благоговейно припадают ниц вполне городские дамы и господа в очках! А с каждого фонарика свисает вертикальная записочка с просьбами к божеству – близится день его рождения.

У подножия его огромной каменной статуи веселые и абсолютно современные женщины в тренировочных костюмах репетируют сложный круговой танец с барабанами. А почему без мужчин? Мужчины занимаются другими делами, со смехом отвечают барабанщицы, и охотно позволяют побарабанить и мне. Я спрашиваю, что означает квадратный каменный поднос на голове у приятно полнотелого и полноликого Будды – наверняка что-то глубоко мистическое? Нет, это чтобы птички его не того самого. Уж не знаю, так ли это, но что в корейских буддистах несомненно так – это полное отсутствие напыщенности, их неписаный лозунг – религию в быт. Желающих здесь очень дружелюбно и терпеливо учат склеивать из цветной бумаги священный цветок лотоса. Я, хотя и не занимался ничем подобным со школьных уроков труда, тоже слепил что-то довольно симпатичное, по крайней мере яркое, для своей аскетической кельи.

Тут же для гостя с Запада на плотной старинной бумаге (если не путаю, ханчи или ханджи), коей когда-то заклеивали окна вместо стекол, оттискивают с резной деревянной доски отпечатки полуметровых ступней Будды, на всех пальцах которых, кроме большого, отпечатана все та же свастика, а на больших – что-то вроде короны. Имеются на его подошвах и птицы, и что-то еще – не разобрал, но, похоже, это и для верующих не слишком важно. Раньше не было транспорта, поясняют они мне, святые ходили пешком, а теперь их следам тоже можно поклоняться.

В открытом павильоне расположились огромный барабан, могучий колокол с деревянным языком, подвешенным снаружи, как таран, а под многоцветным потолком еще и металлический гонг и расписная деревянная рыба. Ровно в 18:10 бритоголовый монах в просторной тоге и очках начинает грозную молотьбу по рокочущему барабану, виртуозно перемежая ее кастаньетным перестуком палочек по деревянному обручу и друг по дружке. Он вроде бы сзывает живых. Зато другой тогоносец раскачивает таран для грешников в аду. И первый же удар наполняет жутковатым гудением всю вселенную – похоже, начинает резонировать мой собственный череп. Бумммм, бумммм… Приятно – и страшно вместе. Но сострадание к грешникам требует, чтобы колокол звучал и звучал – на эти минуты им дают передышку от терзаний.

В гонг, не помню для кого, для животных, что ли, бьют совсем недолго, а в рыбу – для рыб – еще меньше: им, хладнокровным, и так хорошо. Они и без того пребывают в постоянной нирване.

Монах-барабанщик замечает меня – большеносого варвара и с самой теплой улыбкой приглашает на сакральную территорию, расспрашивает, откуда я, и я произношу «фром Раша» с некоторым смущением, памятуя нашу многолетнюю поддержку Севера и сбитый «боинг». Однако имя моей родины, не сразу понятое, вызывает лишь новый прилив теплоты. Мы обмениваемся пустяковыми репликами, смущаясь того, что их незначительность недостойна наполняющей нашу грудь симпатии. Даже расстаться было трудно, так ничего и не сказав…

И мне стали понятными чувства моей милой приятельницы, влюбленной в Корею и чисто по-женски сетовавшей, что буддизм в ней явно проигрывает христианству. При том, что сама она отнюдь не чуждается церкви, ей грустно видеть кресты над Сеулом: в городе столько ярчайших цветов, а в буддизме столько ярчайших красок – они так гармонируют друг с другом…

Я спрашиваю у Мун Су, как пресвитерианская церковь относится к буддизму. Хорошо, уверенно отвечает он, они же не знали истины, искали Бога как могли. Но, конечно, их души теперь тоже надо по мере сил спасать. «Но тогда ведь пропадет вся эта красота?..» – «Мы будем ее сохранять. Как культурное наследие».

Эх-хе-хе… Культурное наследие, не выполняющее главной миссии культуры – экзистенциальной защиты от ужаса ничтожности, обречено превратиться в музейную экзотику. Да вот только винить в этом некого: покуда культура защищает человека, наделяет его чувством собственной значительности и красоты, любые соблазны для нее не более опасны, чем горох для стены – чужая греза может овладеть только трупом. Когда мы в России начали называть Петю и Борю Питом и Бобом, это были первые признаки нашего поражения во всемирном состязании грез: если новая культура хочет войти в сложившуюся цивилизацию и не раствориться в ней, она должна принести туда нечто невиданное, расширяющее наши представления о возможностях человека. Стремление же к цивилизованности, понятое как стремление к ординарности, вернейший способ культурного самоубийства.

И все попытки остановить принуждением распад национальной мечты (непременно включающей убежденность в собственной уникальности), лишь ускоряют ее гибель, заменяя равнодушие к ней неприязнью, а то и ненавистью. Национальная мечта может возродиться лишь тогда, когда сумеет осуществить