Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 86

У стены дворцового ансамбля мы с наслаждением побродили и по уголку действительно вчерашнего, но уже музейного Сеула, посидели на ступеньке исчезнувшего трамвая, заглянули в некогда ординарную, но уже наполнившуюся поэзией прошлого закусочную, и – и как же мир не может понять, что достоин сбережения каждый культурный и даже некультурный слой! У нас в Петербурге, прежде чем уничтожить очередной поэтический уголок ради очередной полированной штамповки, на нем ставят высококультурное клеймо «не представляет исторической ценности». Я даже пару раз взывал по радио к безмолвным небесам, что историческую ценность, например, представляет все, что упомянуто в классической литературе, все, что служило декорациями каких-то исторических событий – словом все, что посылает нам какой-то знак из прошлого, что включает нас в Историю и этим борется с убийственным ощущением бренности всего земного…

Поэтому я с надеждой выискивал и с радостью находил среди гордого новейшего Сеула следы Сеула прежнего, бедного, но не жалкого, потому что именно он сумел выстоять, не имея вроде бы никаких рациональных шансов победить.

Блистательные башни, устремленные к небу, рядом с которыми даже пышность королевских дворцов начинает теряться у их подножий, – конечно, в этом есть свое величие (хоть и огорчает погоня за евростандартом, когда такая сокровищница архитектурных форм лежит буквально у стандарта под ногами). И вообще, идея Вавилонской башни – будем как боги! – дьявольски обаятельна. Более того, окончательно отказавшись от стремления быть чем-то бо́льшим, чем просто человек, мы неизбежно окажемся чем-то меньшим. Скорее всего, не строительство Магнитки и Днепрогэса, а возведение новой Вавилонской башни и влекло властителей дум европейской интеллигенции в сталинский кабинет. И даже сейчас «бренд» своей страны резко возвысят те народы, которые вновь замахнутся на что-то богоравное. Не слишком, может быть, полезное для здоровья и комфорта, но вызывающие гордость за человека и этим убивающее главного врага нашего счастья – я имею в виду, разумеется, все тот же ужас нашей мизерности в безбрежном и безжалостном космосе.

Но может ли вызвать гордость за человека повторение того, что уже есть? Этот вопрос относится и к Сеулу, и к Москве, и к Петербургу. Ответ оскорбительно ясен, особенно если повторение нового уничтожает неповторимость старого.

Величие пышности разглядеть легко – куда труднее разглядеть величие бедности. И горько думать, что следы этого величия скоро могут сохраниться только в слове.

Новая корейская литература в России почти неизвестна, а потому третий «корейский» номер журнала «Нева» за 2010 год я считаю заметным культурным событием – рекомендую прочесть все от корки до корки. Помимо новых знаний еще и получите удовольствие, там нет ни одного неинтересного прозаика. А в Сеуле госпожа О дала мне почитать изданный Московским университетом роман «Дом с глубоким двором» – написанную в стиле жесткого физиологического очерка историю послевоенных мытарств бездомной семьи (автор – лауреат ряда литературных премий Ким Вон Иль, перевели с корейского А. Х. Ин, Г. Н. Ли).

Мать убивает себя непосильной работой, чтобы обеспечить детям «трехразовое питание» (это и заклинание, и недосягаемая мечта), и почти ненавидит старшего сынишку за то, что ему, как ей кажется, недостает воли, чтобы выбиться в люди. Хотя, на наш российский взгляд, пацанчик и без того проявляет чудеса терпения и настойчивости. И все-таки последний взрыв, как всегда, вызывает не бедность, а унижение: мальчишка не сумел оторвать глаз от вечеринки «богачей», которые развратно танцуют по-европейски, прижимаясь друг к другу – за это мать готова, ему кажется, засечь его до полусмерти…

Как пишет в предисловии руководитель Сеульского филиала Международного центра корееведения при МГУ профессор Ким Сын У, «роман может оказать большую помощь в понимании истоков неукротимой силы воли жителей Южной Кореи, преодолевших сложнейшие обстоятельства того времени, достигших в экономическом развитии одиннадцатого места в мире и в настоящее время активно устремленных в будущее». Разумеется, роман не может объяснить, отчего эта неукротимая воля начала приносить столь блистательные результаты лишь при Пак Чжон Хи, но не приносила их при Ли Сын Мане – художественная литература только позволяет проникнуть в душу другого народа, почувствовать себя марктвеновским американцем, диккенсовским англичанином, ремарковским немцем или…

Но вот корейцем, обнаружил я, себя почувствовать заметно труднее. Открывая книгу европейского автора, с первых страниц погружаешься в привычные будни, а в корейском мире то и дело вспыхивают имена и предметы, невольно воспринимаемые как экзотика – читать занятно, а идентифицироваться трудно. Скажем, тот же «маленький человек», беззаветно сражающийся за свое достоинство в мире Ганса Фаллады, носит почти родное имя Иоганнес Пиннеберг, – ясно, что это любой из нас. А вот когда герой по имени Гилнам с братом Гилчуном и сестрой Солле проживает в центральной части Тэгу Чангвандоне, на одно лишь привыкание и запоминание имен – сестра Мисон, отец Чунхо, брат Мини, сын Чонтхэ-ши, кухарка Ан, сестра Сунхва – уходит полкниги.

Невольно вспоминается разговор двух прапорщиков над списком новобранцев: «Дывысь, Дерижопенко, яка смешна фамылыя – Кац». Чувствуя себя этим самым прапорщиком, только и начинаешь понимать, что и русские имена для Запада по-видимому так же экзотичны, как корейские для нас. И покуда это так, мы не будем восприниматься там своими.

Но почему же нам европейские имена не кажутся экзотичными?.. Да потому, что мы с детства покорены мягкой силой европейской культуры. Имена Петя Иванов и Катя Латкина входят в нашу жизнь почти одновременно с именами Том Сойер, Бекки Тэтчер, Оливер Твист… «Ты читал про Гельбекерри Финна?» – спрашивал меня приятель классе что-нибудь во втором. Неудивительно, что и в юности нам сразу же казались родными имена Роберта Локампа, Джейка Барнса, Холдена Колфилда…

Для нас, не нюхавших ничего выше сучка и бормотухи, ром, дайкири и кальвадос становились манящей сказкой, но не экзотической, а родной: мы только из-за несносной власти были их лишены. И в этом отношении Россия несомненно принадлежит европейской цивилизации, если даже последняя не спешит это признавать: уже в пору позднего железного занавеса недоступная европейская жизнь представлялась нам не экзотической, но естественной. А те, кто задает стандарты естественности, и есть хозяева мира.

Герой потягивает двойной дайкири, которого мы никогда не видели, – это нормально. А вот если он пропускает стаканчик макколи – это экзотично. Когда героиня носит корсет, которого мы ни разу не видели, – и это нормально. А вот когда на ней надето чогори, когда она расплачивается не франками, а хванами – это