Гимназист - Владимир Лещенко Страница 18

— Ты без отпуска сидишь? Что?

— Нет, я не оставлен без отпуска.

— Что? Ну, вот и сиди. Кланяйся бабушке! — повторил он свою любимую присказку.

— Я не оставлен, Федор Федорович.

— Как?.. Что?.. Ох, какой ты!..

Он стоял перед попаданцем, уставя на него свои большие выпуклые глаза и роясь, по своему обыкновению, в карманах брюк.

— Ох, какой ты разгильдяй! — произнес местный школьный страж, не зная, что сказать, повернулся и ушел.

«Правильно сделал Куркин, что наплевал ему в карман!», — подумал Сергей глядя на вновь засуетившихся пошехонцев.

Они сейчас поймали какого то первоклассника и беззлобно давали ему «тычки». А вот другие втроем навалились разных сторон на длинного тощего Епиходова из третьего — забава называлась — «жмать масло»…

«Вот же дебилярий!» — снова мысленно обругал однокашников попаданец.

Тут конечно не было классической дедовщины как по слухам имелась в кадетских корпусах или того хлеще — в Пажеском корпусе где младших могли даже и опетушить говоря тюремным языком будущего — или оттапетить — так великосветски выражались тут.* Но свои касты имелись. Пошехонцы были не единственные. Были еще «богаделки» — таким прозвищем окрестили гимназистов, которые дрожали перед начальством, льстили учителям, приходили в ужас при одной мысли о двойке, сторонились бойких забав и зубрили до седьмого пота. Напуганные с детства гимназией, начальством, трудностью учения, приученные родителями с пеленок к мысли: «Пропадешь ни за понюх табаку!» — в общем «ботаники» как бы сказали в его времени. Были «зубрилы» они же «долбешки». Это особый разряд гимназистов что все силы убивали на учебу, пытаясь буквально наизусть затвердить материал. Но слабый ум и память или просто неумение и робость мешали им — и толку от затверженного с грехом пополам не было. Они запинались, делали ошибки при ответах — и как итог — прыгали с двойки на тройку. И были те не упускали случая показать свою силу и важность — как бы сказали в его время «крутость» над младшими, слабыми и робкими — их прозвали форсилы'- вот хоть тот же Чусков.

Редкая птица — «гаврилка» — это щеголи вроде Сутанова. Из небедных и непростых семей, они выделялись особо пошитой у хороших мастеров формой и разными отступлениями от устава вроде шелкового носового платка или дорогого пенсне на цепочке. Прозвищем они обязаны, как сохранилось в памяти реципиента, какому то педелю из старых полицейских, припечатавшего явившегося в гимназию новоявленного денди в шляпе и галстуке.

— Экая гаврилка в котелке! — брякнул он употребив простонародное название галстука — и кличка тут же была подхвачена учениками. Начальство надо сказать при случае не упускало случая показать щеголям их место — отбирая неуставной платок или устраивая выволочку за белые туфли.

«Камчадалы» — но названию задних парт — даже в его школьные годы иногда их именовали Камчаткой. Там группировались уже безнадежные двоечники — на которых учителя махнули рукой. Обитатели местной Камчатки пользовались некоторыми привилегиями; например на их шалости педагог смотрели сквозь пальцы, лишь бы не нарушали тишину и редко спрашивал.

И были — самая редкая масть — «князьцы» — одиночки не примыкавшие к группировкам и держащиеся наособицу такие как Курилов — опять таки вспоминая будущий ХХ век и воровские термины — «один на льдине».

* * *

*Князь Кропоткин — известный ученый и революционер в своих мемуарах глухо обмолвился о нравах в Пажеском корпусе — «…Например старшие воспитанники — камер-пажи — собирали ночью новичков в одну комнату и гоняли их в ночных сорочках по кругу, как лошадей в цирке. Одни камер-пажи стояли в круге, другие — вне его и гуттаперчевыми хлыстами беспощадно стегали мальчиков. „Цирк“ обыкновенно заканчивался отвратительной оргией на восточный манер. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусах по поводу „цирка“, таковы, что чем меньше о них говорить, тем лучше». Конец цитаты

Глава 7

Знакомство и город

…Сугов — вась бийет! — торжественно возвестил Быков отвлекая от воспоминаний и размышлений. Он важно пошел к конторке, стараясь на ходу важно покачиваться, как это делал директор. Подражал или втайне насмехался? Кто его знает?

Сергей радостно двинулся за ним, и Быков в эту минуту показался ему не таким и противным и нелепым

— До свидания, Симеон Акакиевич! — почтительно раскланялся Суров, получив от Быкова бумагу.

Быков надменно кивнул ему, что очень не шло к его несолидной — как тут говорили — мизерной фигуре.

— Эх ты, брызгун! — с неожиданной для себя веселостью воскликнул попаданец, очутившись в коридоре.

Он торопливо вбежал в свою камеру, из платяного шкафа достал серого казенного цвета шинель, слегка пахнущую какой-то дезинфекцией. Вот башлык, вот галоши, фуражка… Ранец — установленного образца — потертый уже — из из телячьей шкуры шерстью наружу. В минуту одевшись он заспешил на выход.

Раздался резкий звонок, призывающий в церковь.

— Шалишь, брат! Теперь меня не воротишь! — сказал сам себе Суров, устремляясь в радостном волнении по лестнице, и, обернувшись, погрозил в пространство кулаком.

…Сергей готовился встретить в швейцарской дворника или кого-то из родни, но увидел того кого, совсем не ожидал…

Высокий, грузный брюнет, в енотовой шубе нараспашку, с раздвоенной бородой как у какого нибудь епископа или адмирала с портретов в хрестоматии, вальяжно разговаривал с седым гимназическим швейцаром Ерофеичем (бывшим дворовым князя Казим-бея — как всем он солидно сообщал). «Отец!» — некое доброе атавистическое чувство вспыхнуло в глубине души попаданца, но когда он рассмотрел его грязноватую, обтрепанную шубу, услышал его не совсем твердую речь, это чувство сменилось раздражением и каким-то смутным стыдом. Он остановился на лестницы и оглянулся с беспокойством. Сверху доносился топот башмаков и сапог, смешанный с перекличкой ломающихся юных голосов: то гимназисты шли в церковь.

— Катались и мы в каретах, — важно говорил швейцару, не обращая на суету внимания, человек в шубе — таким холуям, как ты, по «синенькой»* на чай давали…

«Пьян!» — со страной злостью буркнул попаданец мысленно.

Павел Петрович Суров — отставной титулярный советник и бывший столоначальник Казенной палаты и в самом деле принял на грудь. Или как говорили здесь и сейчас — «заложил за галстук».

— А, узник! — приветствовал Павел Петрович Сергея и, пошатываясь, устремился навстречу.

«Надо обнять бы и приветствовать — ведь отец!» Не родной понятно отец, а здешний — но сейчас это значения не имело!

Но Сергей невольно покраснел от стыда: над лестницей проходили попарно гимназисты и через перила смотрели в швейцарскую, разглядывая гостя