Гимназист - Владимир Лещенко Страница 19

— Здравствуйте, — пробормотал он. Здравствуйте… папенька!

— Так-то ты здороваешься с отцом⁈ — произнес отец. (Нет — не отец — хроноабориген Павел Петрович)

Путаясь в шубе, и вздыхая он, обращаясь к швейцару, прибавил:

— Нынче пятая заповедь читается по-новому; «Чти сына твоего и дочь твою»… Вот оно как!

Швейцар ухмыльнулся. Наверху кто-то фыркнул.

— Пан родитель под мухой! — послышался голос Куркина.

— Пойдемте же! — выдохнул Сергей.

Швейцар неспешно приотворил дверь — та со скрипом и шипением открылась. Павел Петрович, сердито бормоча что-то, боком пролез в дверь вслед за сыном и, выйдя на крыльцо сильно качнулся.

У Сергея отчего то кольнуло в сердце. Павел Петрович, едва поспевая, следовал за ним и при этом громко шлепал растоптанными ботинками.

* * *

Была уже вторая половина апреля; в воздухе носилось первое дыхание весны; снег сильно уже подтаял, и вдоль тротуаров текли мутные ручьи. В шубе, конечно, было жарко, и Павел Петрович поминутно вытирал потное лицо каким-то грязным лоскутком изображавшим вероятно носовой платок.

— Ну кто теперь ходит в шубе, — кто, кто? — твердил вполголоса Павел Петрович. Я — я ходю… то есть хожу! Отца стыдишься? — говорил он, невпопад и тяжело дыша. — Глупо, подло… Ты проживи сначала с мое, выпей до дна чашу… Молокосос! Погоди, умру, — вспомнишь отца… вспомнишь Бога!

«Насчет чаши не знаю — а выпить столько — нет уж — так определенно сдохнешь под забором!» — мысленно прокомментировал попаданец.

Сергей, не оборачиваясь, слушал речи Павла Петровича, и радость свободы, наполнявшая было всю его душу, быстро исчезала: отец, следовавший за ним по пятам, посылал ему вдогонку едкие недобрые слова, и Сергей, сам не замечая, прибавлял шагу, как будто спасаясь от преследования. Скука гимназическая уступала место обычной тоске чужака, ставшей ему привычной, и он не знал, которая из двух хуже. Укоры отца реципиента, его припухшее, землистого цвета лицо с налипшими на потном лбу волосами — все это порождало в Сергее глухое раздражение. Вырвавшись из-за казенных стен, он мечтал насладиться свободой, разнообразием впечатлений, стряхнуть с себя гнетущую скуку, познакомиться с миром в котором отныне живет — и вот, вместо всего этого, его встречают сердито-плачевные укоры, унылые улицы и непонятное семейное положение.

«Попаданец — уж попал так попал! — думал Сергей под аккомпанемент отцовских попреков. Отовсюду только и жди гадостей! Жить в семье папани-алкаша — вот счастье то!» Бог его миловал в детстве и юности — он вырос в нормальной хоть и развалившейся в итоге семье. Но соседи по подъезду сверху и и снизу ясно показали примеры как оно бывает… Обернувшись к здешнему отцу и прерывая его брюзгливо-жалобный монолог, он изрек злым напряженным голосом:

— Зачем вы пришли за мной в таком виде? — и надо сказать — огорчение было неподдельным: Сергею, казалось, что вся гимназия смотрела пять минут назад только на на них. И торопливо добавил…

— Батюшка, зачем же⁈

— Свинья ты! — отозвался Павел Петрович, неловко запахивая на ходу свою непрезентабельную шубу. — Я один вспомнил о тебе, а ты вот как благодаришь меня за это.

— Вы не только позорите меня перед товарищами… — вдруг выдал Сергей. Перед этим животным Барбовичем… перед швейцаром… Какой-нибудь идиот Куркин позволяет себе насмехаться… (Черт, — мелькнуло у попаданца — он сейчас говорит так как мог бы Суров!)

— На меня плевать так о себе подумайте! Ничтожные юнцы глумятся над вами… батюшка — взрослым человеком!

— Скотина ты! — снова выругался Павел Петрович и, плюнув, круто повернул в другую сторону.

Сергей стоял как парализованный и глядел ему вслед. «Теперь он с горя пойдет в трактир и напьется, он больной и несчастный, у него никого нет на старости лет, кроме меня…» — пронеслась совсем не его мысль. Он наблюдал, как Павел Петрович, сгорбившись и понурив голову, шел неровными шагами, а шуба смешно заплеталась. Видно было, что он устал и тащится через силу. У Сергея отчего-то болезненно заныло сердце.

Суров-старший скрылся за углом, а Сергей, точно потеряв нечто важное, растерянно побрел дальше. Полчаса назад он смотрел из окон гимназии на улицу, и ему казалось, что стоит только покинуть казенные стены — и сразу станешь счастливым. Теперь же он не ощущал никакого облечения, как будто захватил с собой из гимназии все, что так угнетало его: раздражение, тоску, и недреманное око надзирателей и учителей — жрецов мертвых языков и казенной нудной истории. На свежем воздухе, среди весенней пестроты, он чувствовал, как по прежнему что-то давит ему на душу. И ему вдруг вспомнилась виденная в детстве по телевизору сказка о Горе-Злосчастье, которое привязалось к человеку и сопровождало его всюду, куда бы он ни пошел. Наверное это потому что он тут глубоко чужой — и не в отсутствии сериалов и интернета дело — то есть не в нём одном.

И он, вздохнув, побрел к себе домой — ведомый память хозяина тела и больше его инстинктами. При этом не забывая осматриваться в этом городе и этом времени. В Самаре он не бывал ни разу в той жизни…

Ни в детстве — когда она еще называлась Куйбышевым ни потом — при «новой России» — просто судьба не заносила. В Москве жил. В Питере и Рязани работал и бывал. Бывал в Новосибирске. Отдыхал в Крыму с семьей несколько лет подряд — еще до всего — дочке врачи рекомендовали тамошний климат. Был в Тайланде (сейчас он — Сиам) с первой женой; в Египте со второй, и в социалистическом Вьетнаме (ныне только-только завоеванном французами) — с Наташей. А вот этот не особо далекий от его родных мест город как-то остался ему неведом.

Он вертел головой и впитывал картины окружающего городского пейзажа под сероватым с просинью небом. Голые деревья с чуть проклюнувшимися почками, бредущие по своим делам обыватели, повозки — до первых автомобилей еще кажется с десяток лет…

Вывески разнообразных контор, пузатые тумбы с пестрыми афишами (надо будет глянут — что за культурная жизнь тут — но это потом). Большая надпись «Аида» — эту знаменитую оперу любила мама… Должно быть заезжая труппа давала представление. Бледная дешевая афиша сбоку «Адская любовь»… Он пригляделся — оперетта — антреприза какого то Е. З. Бурцева… Нижний Новгород… Ладно — не до того!

Дома — то солидные в три этажа то старые приземистые — чуть не до подоконников ушедшие в грунт. Дома с кирпичным цоколем и деревянным верхом и мезонином. Иногда за забором — иногда выходившие окнами прямо на тротуар — в