Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев Страница 24

В переходе пахло сыростью и чуть-чуть — гниющим деревом откуда-то снизу, из-под пола, где уже которую осень собиралась дождевая вода и никто не торопился её вычерпывать. Светильники здесь экономили — два бумажных фонаря на весь длинный коридор, оба коптящие, оба чадящие маслом плохой выжимки, и в их желтоватом, дёргающемся свете расписные ширмы по стенам казались не нарядными, а какими-то мутными, размазанными, как лица в дурном сне. Доски под ногами поскрипывали, словно «соловльиный пол» сам собой образовался. Я давно выучила, какие половицы молчат, и шла по этой выученной тропинке, почти не глядя под ноги, держа поднос на уровне груди, чтобы чашки не звякали друг о друга от каждого шага.

На повороте у комнаты с журавлями я её и встретила.

Точнее — она в меня врезалась. Выскочила из боковой двери, на ходу заправляя за ухо выбившуюся прядь, наступила сама себе на подол, охнула совершенно по-девчоночьи и качнулась прямо мне навстречу. Я успела дёрнуть поднос вверх и в сторону — чашки тонко звякнули, одна качнулась, но не упала, кувшинчик с сакэ плеснул, но не пролился, — а её рука уже вцепилась мне в плечо для опоры, и через тонкое полотно моего верхнего кимоно я почувствовала, какие у неё горячие пальцы, как у ребёнка, набегавшегося во дворе.

— Ой! Ой, прости, прости пожалуйста! — она отступила на полшага, всё ещё держась за моё плечо, и подняла на меня лицо. Я немедленно сосредоточилась на том, чтобы не выдать своего удивления.

Потому что лицо у неё было не то лицо, которое носят дамы Высшего Двора по коридорам Императорского Дворца — не та белёная маска с выбритыми и заново нарисованными повыше бровями, не те жеманно поджатые губы цвета спелой сливы, не тот опущенный долу взгляд из-под полуприкрытых век, которым полагается смотреть на нижестоящих, если уж смотреть на них вообще приходится. Лицо у неё было живое. Круглое, чуть припухшее, словно она только что встала после дневного сна, с настоящими бровями — тонкими, удивлёнными, не нарисованными, — и с двумя маленькими ямочками у уголков рта, которые проявлялись каждый раз, когда она открывала рот, чтобы что-то сказать. Белила лежали неровно, на левой щеке тоньше, чем на правой, и сквозь них пробивался румянец — не нарисованный кармином, а тот самый, девчоночий, от быстрого шага и испуга.

Ей было лет шестнадцать. Может семнадцать. По столичным меркам — уже на самой границе того возраста, когда девицу полагается либо удачно пристроить, либо тихо признать, что не вышло.

— Я тебя не ушибла? Сакэ не пролила? — она наконец отпустила моё плечо и заглянула в поднос с искренним беспокойством, словно от того, пролилось ли сакэ у служанки на подносе, действительно зависело хоть что-то в её жизни. — Ох, я такая неуклюжая, мне матушка всегда говорит — Соно, ты ходишь как телёнок по льду, в один день шею себе свернёшь…

Она засмеялась — тихо, в рукав, и в этом смехе не было ничего от того смеха, которым смеются за чужой спиной у стены большого зала. Это был смех человека, которому правда смешно.

А я стояла с подносом и кажется даже забыла поклониться подобающим образом.

Забыла. Знатная дама Высшего Двора, чьё одно-единственное верхнее кимоно из багряного шёлка с вышитыми серебряной нитью хризантемами стоило больше, чем годовой урожай моей родной деревни, — извинилась передо мной, прислугой с подносом, и не один раз, а дважды, и ещё спросила, не ушибла ли меня, и поделилась маминой присказкой про телёнка на льду, — и всё это за то время, за которое нормальная дама успела бы только досадливо сморщить носик, отмахнуться рукавом и пройти мимо, не заметив, что вообще задела кого-то живого.

Я опомнилась с опозданием на целую вечность — то есть на три удара сердца, — и согнулась наконец в положенном поклоне, прижимая поднос к груди, и забормотала положенные слова про то, что моя ничтожная особа недостойна беспокойства её сиятельства, и пусть её сиятельство не изволит и думать о такой малости, как пролитое сакэ, тем более что оно и не пролилось вовсе.

— Ну вот и хорошо, — обрадовалась она так, словно я её только что от большой беды избавила, и снова улыбнулась — с ямочками, — и поправила тот самый рукав с серебряными хризантемами, который сполз с её запястья во время столкновения и открыл узкое белое предплечье с маленькой родинкой у косточки. Под верхним кимоно у неё виднелся край второго слоя — нежно-зелёного, как молодая ива, — а под ним угадывался третий, бледно-жёлтый, и весь этот переход цветов от багряного через зелёное к жёлтому назывался каким-то поэтическим именем вроде «осень в горах у реки», я слышала, как фрейлины обсуждали такие сочетания, но запомнить названия всех двенадцати возможных гармоний я не успела. — Я побегу, ладно? Меня там точно ждут, сегодня же такой день! То есть — вечер!

И она побежала. Именно побежала — придерживая обеими руками подол, маленькими быстрыми шажками, как девочка, которая ещё не до конца разучилась бегать, хотя её уже год как учат ходить плавно и недвижно, словно она не идёт, а её проносят. Двенадцать слоёв шёлка шуршали ей вслед, длинные распущенные волосы — чёрные, тяжёлые, до самых пят — мотались за её спиной как живые, и от её фигурки, удаляющейся по коридору в дёргающемся свете коптящих фонарей, исходило что-то такое… что-то нелепо-беззащитное, словно у неё совсем не было кожи, словно она вся была наружу, без той брони из ритуала, белил и опущенных век, которой все остальные обитательницы дворца защищались друг от друга с детства.

Я смотрела ей вслед, пока она не свернула за угол. Во дворце не бегают, никто не бегает. Служанки — мелко-мелко семенят, опустив головы, знатные дамы — словно бы плывут над поверхностью, стражники — вышагивают, только им разрешен широкий шаг… но никто не бегает.

Я перехватила поднос поудобнее и пошла дальше — к большому залу, к стене, к спинам двух дам в шёлковых хризантемах и сливах, которые там, у