Гимназист - Владимир Лещенко Страница 26

Она вдруг ахнула и всплеснула руками:

— Батюшки, я и забыла — тебе поесть надо! Вот шальная то! — Ты уж не сердись на меня Христа ради: совсем ошалела! То те, то. эти тормошат: бегаешь, как угорелая кошка. А пуще всего эта девичья орда: измучили донельзя!.. Я бы тоже запила по совести как Павел горькую… Ах, батюшки, брусничное варенье забыла: любит его ненаглядный-то… Сейчас, Сережа, сейчас! Сию секундочку! Одна нога здесь, другая там…

Она понеслась куда-то, похихикала с кем-то и вернулась

— Ты не хочешь ли стаканчик чайку с ромом? — таинственно спросила она, молодецки щелкая себя по горлу.

— Не откажусь… Позже…

— Да, ведь я и забыла, — что ты натощак. Вот полоумная-то!.. Сейчас, в одну минуточку! Прости Христа ради!

Она ринулась вон, но Сергей остановил ее:

— Тетушка — я что-то не хочу есть.

— Как не хочешь?

— Так не хочу.

— Да отчего же?

— Так… Аппетит пропал.

— Да уж и вправду, какой тут аппетит! — подхватила она с ироническим сочувствием. — В такую семейку попадешь — кусок в горло не пойдет! — продолжала Калерия Викентьевна, накладывая в вазу варенье. — Я понимаю тебя: и самому скверно, и за отца обидно. И что она нашла в этом Скворце? — прибавила тетка энергичным шепотом, кивая на гостиную. — Павел в миллион раз умнее его, и душа у него добрая, а этот «Скворец» — вот что! (Она с выразительным видом постучала по столу.) Скворец и есть! Друг на друга только тоску нагоняют, а расстаться не могут!..

Сергей с нетерпением отвернулся и прокрутил глобус.

— Эх, кажется, взяла бы их, да… Папиросочку?

Он хотел отказаться, но голос тетки звучал так доброжелательно, а глаза прыгали так задорно, что он невольно потянулся и взял «Дюбек». Калерия Викентьевна села на диван, закинула ногу на ногу и, попыхивая папиросой, стала сплетничать, что как гласила память реципиента составляло ее любимое занятие. Сейчас она обсуждала Скворцова.

— Придет этот… — сейчас к ручке приложится: «здравствуйте, ма шере»; потом сядет и сидит, точно лимон проглотил. (Она скривила кислую мину.) А уж важности-то сколько: на трех ломовых возах не увезешь! Фу ты, ну ты, все дураки, все — мерзавцы, один я — молодец! А и засмеется — не дай Бог: так и оскалится весь, так зубищи и выворотит! Она представила это что называется в лицах.

(«Могла бы преуспеть на сцене, пожалуй!»-подумал Сергей)

— Тьфу!.. А Лидия сидит, откинувшись, так томно, и все вздыхает. Умора! Сидят и молчат. Да я бы, кажется, на ее месте… Вот уж правду говорит пословица: «Полюбится Сатана пуще ясного сокола!».

(«Ну уж — проворчал попаданец мысленно — Скворцов конечно не Сатана — так — мелкий бес… Да и папаша — не сокол уже и не орел! Да — с -не орел родитель номер два — хе-хе — у тела!»)

— Ну, если б они еще были влюблены друг в друга, — продолжала тетка, — тогда было бы на что-нибудь похоже: ведь всякий сумасшествует по-своему, по себе знаю… А то ведь и этого нет. Придет эта «Скворец» с самого утра, сидит весь день как пень да цедит сквозь зубы. Вот только разве аккуратностью и берет: как только десять часов, уж он тут как тут! Точно на службу ходит!.. Ха-ха-ха!.. Лидия Северьяновна говорит, что он один понимает ее и умеет успокоить. Интересно знать, чем успокаивает ее этот рыцарь дурацкого образа: ведь он только и делает, что язвит всех! Нет, женское сердце глупо! Все мы — дуры, все — полоумные. Нашу сестру хоть в трех водах вари, а этой дурости из нас не вываришь! «Скворцов, говорит, предан мне больше детей родных!»… Да ведь и Жучка дворовая предана кухарке Агашке… Ха-ха-ха!

«Агаша…» — отозвалась вдруг память Сурова из-под спуда. Да — Агаша… Скверно вспомнить…

Тетушка между тем щебетала без устали и ее смех, выразительная мимика, беспрерывная жестикуляция вызывали в Сергее желание расхохотаться — уж больно все походило на старинный водевиль.

— Как оглянешься на прошлое, — продолжала неутомимая тетка, — так только руками разведешь. Чудно все делается на свете! Ведь матушка твоя вступила в брак — вышла за Павла по страстной любви, никто ее не неволил. Положим, она еще молоденькая была, только что из института, а Павлу было за тридцать сильно. Ну, все-таки он был тогда видным мужчиной, чин имел не маленький и водки не пил… разве изредка. А главное — умница был, начитанный и со всяким поговорить умел, всякого обворожить… Хоть кого обойдет! Ведь сватались тогда, за Лидочку женихи: богатая невеста, хороша собой, вдобавок сирота, — всякому лестно! Однако она всем женихам натягивала нос: «Хочу выйти за Сурова, потому что он умнее всех», — и шабаш! Ну, Павел-то'не то чтоб очень любил ее, — он очень-то никого не любит, — а так… видит, дело подходящее: невеста с состоянием и собой красива, — отчего же не жениться, благо время пришло? Я же тогда все это и устроила: то и дело, бывало, летаю от него к ней, от нее к нему… Женились они. Сначала жили хорошо, согласно: Лидия моя свет Северьяновна, помню, все хвасталась, какой у нее муж умный. А потом, году не прошло, вижу, что у них что-то неладно: Лидия все больше в возвышенность ударяется, а Павел норовит в трактир; та ему про любовь, а он ей в ответ: «Терпеть не могу нежностей!..» Дальше да больше… Пошли дети. Лидоче́к мудрит над детьми — над вами то есть — хочет воспитать по книжке, а Павел насмехается над ней. Признаться, он не любил-таки возиться с вами: «Пусть растут на воле!..» Ко всему этому прибавились разные неудачи: пустился Павел играть на бирже, — ведь он страх какой рисковый! — ну, и просадил денежки, а просадивши, стал попивать с горя. За это, конечно, на службе его не похвалили повышением обошли, а потом и вовсе уволили. Он еще пуще запил. Павел стал ревновать, скандальничать… места лишился, образ человеческий ста терять… Так и пошло под гору… тут на беду подвернулся этот «Скворец». А Лидия уж если невзлюбит кого или разлюбит, так прощай: тот человек считается для нее погибшим, как каторжник какой; хоть в лепешку перед ней расшибись, хоть ангелом сделайся, — все ты в ее глазах останешься хуже окаянного. Положим, у Павла характерец беспутный — не всякой тоже понравится, — ну, а все же он не отчаянный какой. Сколько раз хотел вернуться на путь истинный, сколько раз я всячески старалась помирить их, — не тут-то