Год урожая 3 - Константин Градов Страница 3

Мужчина кивнул — не согласившись, а приняв к сведению. Это разные вещи.

— Ещё вопрос, — поднялась женщина в очках, с аккуратной причёской, явно агроном или зоотехник. — У вас три бригады на подряде. Как вы решаете конкуренцию между бригадами? За технику, за удобрения?

— Через план посевной, который утверждает агроном, — ответил я. — Крюков Иван Фёдорович — он здесь, в зале — составляет план для каждой бригады с учётом их участков, состава почв, потребности в удобрениях. Техника — по графику, который составляется в апреле и корректируется по погоде. Конкуренция — за результат. Ресурсы — по плану.

— А если план несправедливый? — не унималась она.

— Тогда бригадир приходит и говорит: «Павел Васильевич, план несправедливый.» — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Мы разговариваем. Люди умеют разговаривать, когда их слышат.

Смех в зале. Небольшой, но настоящий.

— Ещё вопросы? — спросил ведущий.

— Есть.

Голос из третьего ряда. Молодой, уверенный, с тем специфическим оттенком, который я научился распознавать за три года: это не вопрос из любопытства, это — проверка.

— Вы сказали, что план выполнен на сто восемь процентов. Но у вас чернозём, юг области. Условия — лучше среднего.

Не вопрос. Тезис.

— Соглашусь, — сказал я, не меняя тона. — Чернозём — это плюс. Но плохое хозяйство и на чернозёме даст пятнадцать центнеров. Хорошее хозяйство на суглинке — даст двадцать. Земля — один из факторов. Не единственный.

Молодой человек кивнул. Принял. Или отложил на потом — это тоже вариант.

— Спасибо, Дорохов, — сказал из президиума Мельниченко. — Садитесь.

Я закрыл папку и вернулся на место.

Крюков встретил меня взглядом — и кивнул. Одобрительно. Для человека, который на похвалу скуп как сусличья нора — это много.

— Про агрохимию не спросили, — шепнул он.

— Значит, в следующий раз, — ответил я.

Он вздохнул. Явно приготовился и был немного расстроен.

После обеда — ещё два часа докладов, потом подведение итогов, потом — ритуальное принятие резолюции, которую уже написали до совещания и теперь просто зачитали вслух и единогласно приняли. Советская управленческая демократия в действии.

Зал начал расходиться. Люди искали друг друга, перебрасывались словами, записывали телефоны в блокноты. Нетворкинг по-советски: не «LinkedIn» с кнопочкой «Связаться», а — «Слушай, ты из какого района? Я из такого-то. Приезжай, покажу, как мы с семенами решили.»

Сухоруков отошёл к кому-то из районных. Крюков стоял у окна и читал свои записи. Зуев куда-то пропал — наверное, в буфет, он был человек практичный.

Я оказался один в толпе из трёхсот человек — и именно в этот момент ко мне подошёл Мельниченко.

Вблизи он был ещё крупнее, чем из зала.

Шестьдесят лет, но — не старческие шестьдесят: прямая спина, тяжёлые плечи, подбородок — квадратный, привыкший к серьёзным разговорам. Рукопожатие — ожидаемо крепкое, почти болезненное. Не демонстративное — просто такая рука, такое рукопожатие, ничего личного.

— Дорохов Павел Васильевич, — сказал он. Не вопросительно — утвердительно. Как открывают досье.

— Так точно, — сказал я. — Добрый день, Василий Григорьевич.

Он чуть приподнял бровь — запомнил имя-отчество, хорошо.

— Докладчик из вас получился, — произнёс он. — Цифры — конкретные. Это редкость. Обычно здесь говорят так, что к концу непонятно — хорошо или плохо.

— Плохо говорить — легче, — ответил я. — Конкретные цифры — это конкретная ответственность.

Мельниченко посмотрел на меня. Долго, спокойно — так смотрят на человека, которого хотят понять не по анкете, а по лицу.

— Подряд, — сказал он наконец. — Это не вы первый придумали.

— Не первый. Тюмень, Грузия, ряд хозяйств в Прибалтике. Я — первый в нашем районе. Может, в числе первых в области.

— Значит — читаете.

— Читаю. — Пауза. — И смотрю, что работает, а что нет.

— И что работает?

— Личный интерес, — сказал я. — Когда человек знает, что от него зависит его зарплата — не от плана, не от начальства, а от урожая в его бригаде на его участке — он работает иначе. Лучше. Это не моя идея. Это — природа человека.

Мельниченко помолчал. Где-то за его спиной Сухоруков, увидев, что я разговариваю с завотделом обкома, начал медленно дрейфовать в нашу сторону. Я отметил это краем глаза и решил — не мешать. Сухоруков — умный мужик, он сам остановится.

Остановился. В пяти шагах. Сделал вид, что читает программу совещания.

— Дорохов, — сказал Мельниченко, — впечатляет. Но.

Это «но» было весомым. Не угрожающим — именно весомым. Так говорит человек, который хочет, чтобы ты понял: то, что следует дальше, — важно.

— Область — это не район, — продолжил он. — В районе у вас — Сухоруков. Он вас знает, он вам помогает. Здесь — другой масштаб. Другие правила. Другие люди, которые смотрят на то, что ты делаешь, и думают разные мысли. Не все — хорошие.

Это была прозрачная ссылка на Фетисова — я понял сразу. Мельниченко не назвал имени. Не нужно было.

— Я понимаю, — сказал я.

— Понимаете — хорошо. — Он снова протянул руку. — Увидимся. Весной — у вас посевная?

— Начало апреля.

— Может, заеду. Посмотрю, как у вас там на практике.

Это не было обещанием. Это было намерением, выраженным вслух, — что тоже имеет значение. Мельниченко производил впечатление человека, который если говорит «может», то это означает «скорее всего».

Он кивнул мне — и пошёл к следующей кучке людей, где его уже ждали с видом пионеров перед вожатым.

Сухоруков возник рядом немедленно.

— Мельниченко? — спросил он тихо.

— Мельниченко.

— О чём говорил?

— О масштабе, — сказал я. — Область — это не район. Другие правила.

Сухоруков подумал.

— Он прав, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

Обратно ехали в сумерках.

Февраль в Курской области заканчивает светлую часть дня рано: часа в четыре солнце уже вспоминает, что у него есть дела на другой стороне планеты, и уходит. Дорога — белая, фары — два жёлтых пятна, впереди — пустая трасса. Крюков дремал — или делал вид, что дремлет.

Я думал.

Область — другой масштаб. Это правда. В районе я знаю всех людей, все связи, все болевые точки. Сухоруков — в кармане. Нина — партнёр. Зуев — лоялен. Даже Фетисов понятен — предсказуем в своей непредсказуемости.

Здесь — триста председателей, из которых я не знаю ни одного. Мельниченко — шесть минут разговора. Это не связь, это — контакт. Разница — принципиальная.

Но.

Меня услышали. Тридцать центнеров — это цифра, которую в зале запомнили. Аплодисменты были