Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов Страница 3

— Учтём, — сказал я. — Спасибо.

Мы поставили карболку в квартиру, я прикрыл дверь, попрощался с Тимофеем.

Потом пришел к себе и первым делом проверил мои дыни с пенициллином. Вот он, родной, растет уже. Быстрее, чем я думал. Хоть какие-то хорошие новости.

Я стянул ботинки и лёг не раздеваясь, на кровать.

Потолок надо мной был в трещинах — мелких, ветвистых, похожих на высохшее русло реки. Я разглядывал эти трещины, словно в них можно было прочесть что-нибудь полезное. Например, где взять денег на следующий месяц.

Подведем итоги, Вадим Александрович.

Квартира номер десять — будет. Графиня дала денег на штукатуров и карболку, Тимофей с коллегой завтра начнет обдирать стены. Через неделю можно будет переехать. Две комнаты вместо одной каморки, место для стола, для шкафа, для нормальной работы. Плата та же.

Но большой вопрос, где взять денег даже на нее.

Двери медицины, как пообещал Извеков, передо мной закрыты.

Ну, посмотрим. Мало ли что обещают в припадке ярости. Жизнь — штука извилистая, и даже у толстых докторов с дядей в Департаменте МВД влияние не безгранично. Петербург — город большой. Больницы, клиники, частные практики, благотворительные лечебницы, фельдшерские пункты при фабриках… Найдется что-нибудь. Должно найтись.

Но это я так себя успокаивал, и знал, что успокаиваю.

Потому что Извеков — не просто разозленный толстяк. Извеков — человек очень мстительный. Это я и так понял, да и Костров мне говорил.

Ладно. Допустим, медицина подождет. Временно. Надо просто на что-то жить, пока всё не уляжется. Можно пойти письмоводителем в контору, можно репетиторствовать — гимназический аттестат позволяет натаскивать купеческих детей по арифметике и грамматике. Платят за это, конечно, гроши, но на хлеб и квартиру хватит. А дальше видно будет. Дальше всегда видно.

Но есть еще кое-что, о чем не хочется думать, но думать надо.

Кудряш.

У Извекова есть не только связи в медицинском мире. У Извекова есть Леонид Кудряш, человек с перебитым носом и навыками, приобретенными не в университете. И Кудряш на меня зол — отдельно, лично, помимо всякого Извекова.

Надо быть осторожным. Надо ходить и оглядываться. Не задерживаться в темных дворах.

Надо быть очень осторожным.

Я повторил это про себя дважды, и вдруг услышал шаги.

Мягкие. Осторожные. Будто кто-то поднимался по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, и у него это почти получалось — почти, потому что наша лестница скрипела на каждом шагу, и заставить её замолчать не смог бы никакой акробат.

Я замер.

Шаги приближались. Третий этаж. Площадка. Поворот. Четвертый этаж.

Это шел не Николай Степанович — тот ступал тяжело, по-военному, каблуками. Не Прохор — у слесаря походка быстрая, через две ступени. Не Федор — дворник шаркал. Не Полина, не Графиня, не Крестов и не кто-то еще из жильцов. Я уже выучил каждого из них по звуку шагов.

Этот человек был чужой. Кто мог явиться за мной на ночь глядя⁈

Шаги остановились у моей двери. Пауза — секунда, две, три. Я лежал не двигаясь, даже дыхание задержал.

Стук. Негромкий, костяшками пальцев, три коротких удара.

Я сел на кровати.

* * *

Глава 2

…Я открыл дверь рывком, пожалев, что в руке нет чего-нибудь увесистого в качестве оружия.

На пороге стоял незнакомый человек лет пятидесяти, в темном сюртуке. Лицо продолговатое, выбритое до синевы, с тяжёлыми мешками под глазами. Он держал шапку в руках.

— Вадим Александрович Дмитриев? — спросил он негромко.

— Допустим.

— Меня зовут Михаил. Я камердинер Аркадия Львовича Чарского. Артиста Императорских театров, — добавил он, заметив, что имя не произвело на меня никакого впечатления.

Да, не произвело. Я понятия не имел, кто такой Аркадий Львович Чарский. А Императорские театры, это Мариинский, Александринка, Михайловский. Ну молодец Аркадий Львович, высоко пролез.

— Чем обязан? — спросил я.

Михаил чуть наклонил голову.

— Аркадий Львович третий день не встаёт. Спина. Доктора были — не помогли. Ему порекомендовали вас, сказали, что вы… умеете. Аркадий Львович просит приехать.

— Кто порекомендовал?

— Этого не знаю. Аркадий Львович сказал: «Найди Дмитриева на Суворовском, восемнадцать». Извозчик ждёт внизу.

Я усмехнулся про себя. Артист. Спина. Порекомендовали. Ну, если артист, то я даже знаю, кто порекомендовал. Настя. Больше некому.

— Подождите минуту.

Я закрыл дверь, причесался. Посмотрел на себя в зеркало. Синяк потихоньку нарисовывается. Ну и пусть. Я не на приём к великому князю собираюсь.

Мы спустились. У ворот действительно ждал извозчик — небедная пролётка с откидным верхом. Михаил молча открыл мне дверцу, сам сел рядом с возницей.

Ехали недолго. Извозчик свернул с Литейного на Фурштатскую и остановился у четырёхэтажного дома с лепниной на фасаде и чугунным козырьком над парадной. Дом был не аристократический, но богатый — из тех, где живут преуспевающие адвокаты, модные доктора и артисты первого ряда.

Михаил провёл меня через парадную лестницу — ну очень чистую, с ковровой дорожкой, бронзовыми прутьями, на второй этаж. Квартира оказалась просторной, с высокими потолками. В прихожей пахло духами и табачным дымом, на стене висело несколько афиш в рамках — я разглядел фамилию «Чарский» крупным шрифтом.

Михаил открыл дверь в гостиную.

На широком диване с бархатной обивкой, среди вороха подушек и смятых пледов, лежал мужчина лет тридцати пяти. Лицо у него было выразительное, ничего не скажешь. Для сцены самое то что нужно. Высокий лоб, чёрные вьющиеся волосы с проседью на висках, тонкий нос с горбинкой, тёмные глаза с влажным блеском.

Рядом стояла молодая женщина — видимо, жена — миловидная блондинка с испуганными голубыми глазами. Она прижимала к груди кружевной платок так, будто муж умирал от чахотки, а не валялся с болью в спине.

— Вот он! — воскликнул Чарский, увидев меня, и попытался приподняться, но тут же скривился и рухнул обратно. — Ради бога, спасите меня! Мне сказали, вы умеете это делать. Я знаю, я чувствую — вы сумеете! Третий день лежу как бревно… Нет, хуже бревна! Бревна не испытывают такую боль!

Даже голос звучал, как на сцене. Мелодраматично, с пафосом. Раненый на дуэли герой. Погибаю, но не сдаюсь. Хотя нет, похоже, что уже сдается.

— Аркадий, не кричи, — громко прошептала жена. — Тебе сейчас вредно!

— Я не кричу, Лидочка, я страдаю! Это разные вещи!

Я подошёл ближе.

— Аркадий Львович, расскажите, когда началось.

— Три