Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов Страница 4

— Доктора что говорили?

Чарский махнул рукой с таким трагизмом, словно безуспешно отмахивался от судьбы.

— Первый сказал — невралгия. Велел мазать ментоловой мазью и класть горчичники. Второй сказал — воспаление мышц, прописал салицилат натрия и полный покой. Третьего я уже не стал звать. Хотя советовали, говорили, он какой-то эликсир собственного изобретения продает. Толстый такой доктор, огромный. Забыл фамилию.

— Извеков, — усмехнулся я. — Нет, от его эликсира облегчение будет только кошельку, а не организму.

— Верю! — сказал Аркадий. — Ничего мне не помогло! Салицилат — как вода, хотя и противная. Горчичники жгут, а толку — ноль. Мазь только зря пахнет аптекой! А у меня через неделю премьера! Караул!

— Покажите, где именно болит.

Он с видимым усилием приспустил халат с правого плеча. Я осторожно ощупал трапециевидную мышцу, ромбовидные, длиннейшую мышцу спины. Чарский при этом стонал и вздрагивал.

Вот она.

Справа, между лопаткой и позвоночником, примерно на уровне шестого-седьмого грудного позвонка, пальцы нащупали то, что я ожидал: плотный, каменный узел размером с фасолину. При надавливании Чарский вскрикнул и дёрнулся.

— Тут?

— Да! Вот тут! Именно тут! Это оно!

Я надавил чуть сильнее и провёл пальцем вдоль мышечного волокна. Вся правая паравертебральная мускулатура была напряжена как доска. Классическая картина. Миофасциальный синдром — мышца вошла в спазм, стянулась, образовала триггерную точку, и теперь этот узел, как заклинившая шестерёнка, держал всю спину в тисках. Фасция (соединительнотканная оболочка) слиплась с мышечным брюшком, пережала сосуды, отёк нарастал, замыкая порочный круг: спазм — боль — ещё больший спазм.

Ни салицилат, ни мазь, ни горчичники тут не помогут. Нужно механически разрушить узел. Раздавить триггерную точку, отодрать фасцию от мышцы, восстановить кровоток. И для этого мне нужен был один простой предмет.

Ой, как сейчас все удивятся.

— У вас в доме есть скалка?

Повисла тишина.

Чарский уставился на меня. Лидочка — тоже. Михаил, стоявший у двери, вытаращил округлившиеся глаза. Чем-то это напомнило финальную сцену гоголевского «Ревизора», когда все актеры от неожиданности замирают на сцене.

— Скалка? — переспросил Чарский изменившимся голосом. — Которой кухарка тесто раскатывает?

— Именно. Деревянная, гладкая, без трещин.

— Не меня ли вы, я извиняюсь, раскатать решили⁈

— Вы удивительно догадливы. Именно вас. Поверьте, так надо.

Чарский двумя руками схватился за сердце, но ничего больше не сказал. Жена с опаской повернулась к Михаилу. Тот, надо отдать ему должное, сохранив непроницаемый вид, быстро исчез и через несколько минут вернулся со скалкой — добротной, берёзовой, с потемневшими ручками.

— Превосходно, — я взял её, повертел в руках. — Аркадий Львович, вам надо будет лечь на живот.

— На живот?

— На живот. И на что-нибудь твёрдое. Диван не годится — слишком мягкий. Есть у вас стол?

— В столовой, — пролепетала Лидочка.

— Постелите на стол одеяло в два слоя.

Она выбежала из комнаты. Михаил помог Чарскому подняться — тот охал, стонал и хватался по очереди то за спину, то за сердце, и мы перешли в столовую. На длинный дубовый стол легло сложенное одеяло. Чарский забрался на стол с помощью Михаила и лёг лицом.

На лице было написано что-то вроде «моя душа предчувствия полна».

Что ж, предчувствия его не обманули.

— Должен вас предупредить, — сказал я, закатывая рукава. — Будет очень больно. Будете страдать, как шекспировские персонажи. А то и сильнее.

Чарский повернул голову. На лице — гримаса ужаса.

— Насколько сильнее⁈

— Настолько, что будете просить меня прекратить. Не слушайте себя. Терпите. Это продлится минут пять, не больше.

— Боже мой, — прошептала Лидочка. — Пять минут — это целая вечность!

— Может быть, вам лучше выйти, — мягко сказал я ей.

Но она не вышла. Села на стул в углу и сцепила пальцы.

Наверное, она тоже из театральной среды.

Я положил скалку поперёк спины Чарского, чуть выше обнаруженного узла, и медленно, с нарастающим давлением, покатил вниз.

Чарский взвыл и вцепился в края стола побелевшими костяшками пальцев. Лидочка охнула и прикрыла рот ладонью. Красивая она девушка, однако. Сильные эмоции ей очень идут.

Я продолжал. Скалка давила на каменную мышцу, миллиметр за миллиметром продавливая спазмированную ткань. Я чувствовал, как твердый узел под деревом. Фасция, слипшаяся с мышечным брюшком, не хотела отдавать своё. Я навалился сильнее, прокатывая скалку вдоль волокон, от позвоночника к лопатке.

— Прекратите! — хрипел Чарский. — Ради всего святого!

— Терпите. Половина осталась.

Лоб у него покрылся потом. Он стиснул зубы и замычал. Лидочка отвернулась к стене.

Я прошёлся по всей правой паравертебральной группе — от ромбовидных до нижнего края трапеции. Каждый проход скалки выжимал из пережатых тканей застоявшуюся кровь, ломал спайки между фасцией и мышцей, разминал зернистые уплотнения. Под моими руками каменная доска постепенно превращалась в живую мышцу — я ощущал, как волокна начинают поддаваться и дышать.

Когда я добрался до главного узла и с силой прокатил через него скалку, Чарский вскрикнул так, что Михаил шагнул вперёд, будто собираясь спасать пациента от злого доктора.

Ещё один проход. И ещё. Что-то будто щелкнуло под скалкой. Это был не костный хруст, а мягкий, вязкий, как будто лопнул тугой пузырь.

Я убрал скалку.

Чарский лежал, тяжело дыша. Секунд десять он не шевелился.

— Аркадий Львович, — сказал я, — попробуйте медленно сесть.

Он осторожно оперся на руки. Сел. На лице застыло странное выражение — смесь изумления и недоверия. Он медленно повёл правым плечом. Повёл левым. Осторожно повернул корпус вправо, потом влево.

— Подождите, — сказал он тихо. — Подождите…

Он слез со стола. Выпрямился в полный рост. Наклонился вперёд — медленно, пробуя, и замер в такой позиции.

— Не болит, — сказал он. Голос у него уже был другой — тихий, растерянный, без всякой театральности. — Лидочка, золотце, солнышко, любовь моя, у меня не болит. Совсем не болит. Вот тут, — он потрогал спину, — тёплая ломота, как после бани. А ножа нет. Три дня в меня злодейкой судьбой был воткнут нож, но теперь пропал.

Лидочка вскочила и всплеснула руками.

— Аркадий, любовь моя!

— Поверить невозможно, — он разогнулся и снова