Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев Страница 4

— Все эти три дня ты будешь работать в прачечной, под надзором старшей прачки Хисы. Никаких исключений из работы. Никаких посещений верхних покоев. Никаких разговоров с фрейлинами выше четвертого ранга. Если я узнаю, что ты задавала вопросы не на своем уровне, или поднималась на галерею Принцессы, или приближалась к лекарю Куро ближе чем на десять шагов, — три дня превратятся в три часа, и я буду присутствовать при этом лично, чтобы тебе не было одиноко.

— Поняла, госпожа.

— Встань.

Я попыталась. Левая нога не слушалась вовсе — она ощущалась как чужое полено, прислоненное к моему бедру. Правая отозвалась тысячей мелких иголок. Я оперлась ладонью о мокрый камень, и холод плиты ударил в запястье так, что заломило до плеча, но я поднялась. Покачнулась. Удержалась, упершись взглядом в одну точку — в маленькое пятнышко киновари на нижнем рукаве Фудзино.

Она уже отвернулась. Шелк ее одежд зашуршал — длинный, многослойный, шипящий шорох, похожий на звук, с которым осыпается песок в водяных часах, — и она пошла обратно в павильон, не оглядываясь. Фрейлины двинулись за ней цепочкой, как стая серых и лиловых птиц, переступающих по краю крыши.

Аканэ задержалась на полсекунды дольше, чем требовал ритуал. Она глянула на меня через плечо, и в этот раз в ее глазах было любопытство, прохладное, оценивающее любопытство мастера, разглядывающего работу подмастерья, которая оказалась лучше ожидаемой, и под этим любопытством — тонкий, едва различимый осадок досады, потому что сегодня утром она ожидала видеть мою кровь на плитах, а вместо этого видела меня, стоящую на ногах, со сроком в три дня.

Она отвернулась и пошла за остальными, и снег скрипнул под ее деревянными сандалиями — три коротких скрипа, и тишина.

Я наклонилась к шелку, и поясница прострелила болью от копчика до затылка. Собрала с белой ткани свой гребень, соломенную куклу с торчащей из груди иглой, перевязанный красной нитью пучок белены и полыни. Стражник у ворот не двинулся, чтобы отнять, — Фудзино не отдала такого приказа, и это значило, что она хотела оставить улики в моих руках. Значит, разрешено.

Я завернула все три в платок, узлом наискось, как заворачивают рисовые лепешки в дорогу, и прижала сверток к груди под верхним слоем платья.

Снег пошел гуще, ровными плотными слоями, скрадывая углы двора, размывая черепичные карнизы, делая мир похожим на размытую тушь на старом свитке. Где-то в глубине павильона, за тремя стенами и двумя ширмами, тонко, прерывисто заплакала женщина — высокий, дрожащий звук, как будто кто-то задыхался во сне и не мог проснуться полностью, и плач этот тут же оборвался, заглушенный, вероятно, ладонью прислужницы.

У меня есть три дня, подумала я, коротковатый срок для следствия, но, если бы я попросила месяц меня бы казнили тут же. В этом мире еще не знакомы с волокитой следствия и судебного процесса… и может быть можно было бы все оставить как есть. Прожить ту самую простую жизнь обычной девушки. Однако это оказалось неожиданно сложным, я и двенадцати дней во дворце не прожила, как уже в проклятии и саботаже правящего дома обвинили. Три дня…

Глава 2

Глава 2

В Храме Времени истекал водой рококу. Очередной шарик катился по медному жёлобу — глухо, неторопливо, отсчитывая последнюю четверть часа Тигра. Хранитель поднял колотушку.

Гул растёкся по Нижнему двору — тяжёлый, низкий, ночной. Днём хранители били в колокол, и звук получался звонкий, высокий, праздничный. Ночная смена звучала барабаном. Барабан забирался под тонкие одеяла, под кожу, под рёбра — и одеяла от холода не спасали, а барабан тоже не грел, но будил.

Я открыла глаза за минуту до удара, как и вчера. Как и все то время, что я жила в Императорском Дворце. Откуда у меня взялась эта привычка просыпаться раньше барабана — я не знала. То ли прежняя хозяйка тела оставила мне в наследство, то ли мозг сам, без моего участия, выучил расписание Нижнего двора.

Некоторое время я смотрела вверх, осознавая кто я такая и что тут делаю. Кодама Аяко, дочка архивариуса, отданная по жребию в службу уней то есть «дворцовой девой» в Императорский Дворец, а еще — лицо под подозрением, обвиняемая в преступлении против короны, как сказали бы на Западе. Короны тут не было, но вот преступления против власти — были. И, наверное, неправильно говорить «обвиняемая», здесь отсутствует такое понятие как «презумпция невиновности» и с момента как тебя обвинили в преступлении, ты — преступница. И только если ты сможешь доказать, что это не так — только тогда ты ей перестанешь быть. Так что это скорее презумпция виновности.

Я моргнула. Это была не первая жизнь. Кодама Аяко — не первый человек, в чье тело я попадаю, вот только память о прежних жизнях как будто бы под запретом. Остались умения, знания, воля и навыки, но все остальное я пока не могу вспомнить. Пока же у меня в голове осталась память о жизни Аяко, неполные шестнадцать лет, по местным меркам почти старая дева. Так и не выданная замуж, отчасти, потому что денег на нормальное приданое не было, а отчасти, потому что отец Аяко уж очень ее любил и не хотел отдавать абы кому. Размышляя о ситуации, я понимаю, что провинциальные чиновники наверняка искренне считали, что оказали ее отцу услугу — сплавили дочку на службу в Императорский Дворец, вон ей сколько, а все еще не замужем, корми ее и пои бесплатно… а тут — и нахлебницы больше нет и долг свой выполнил, на пять лет от налогов освобожден.

Я закрыла глаза, чувствуя, как в груди что-то сжимается при воспоминании как отец провожал Аяко, как молчал перед дорогой, как всучил подарок и запас рисовых колобков в дорогу. Медленно вдохнула. Раз. Два. Три. Четыре. Задержала дыхание — тоже на четыре счета. Выдохнула. Опять на четыре. Пауза. И снова. «Квадрат», упражнение для того, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Полезное умение если приходится ждать в засаде, например. Или если попала в засаду.

Жизнь у «дворцовых дев» не сахар, никто тут бездельничать не даст. Почти все во дворце делается их руками — уборка, чистка, стирка, подметание полов, украшение помещений, готовка еды, доставка посланий и мало ли чего еще. Они и танцуют, и поют и служат подругами для знатных леди, а самые удачливые и красивые — наложницами