Александра, Владычица Пепла. Македонская богиня - Владлен Борисович Багрянцев Страница 4

Здесь пахло перегаром и остывшим жиром. Рабы уже спали по углам. На столах громоздились объедки. Девушка подобралась к ближайшему блюду, выискивая кусок жареной косули, как вдруг из полумрака, со стороны царского возвышения, раздался хриплый голос:

- Воруешь еду в собственном доме, принцесса?

Александра вздрогнула. На троне, ссутулившись и тяжело опираясь локтями о колени, сидел Филипп. Перед ним стоял кубок, а в жаровне у его ног тлели красные угли, выхватывая из темноты его изуродованное лицо. Сейчас он не казался непобедимым полководцем - просто усталым, одиноким человеком.

Она сжала кусок мяса в руке и вызывающе посмотрела на отца.

- На кухне заперто.

Филипп долго смотрел на нее своим единственным глазом. Гнев прошел, оставив после себя лишь горькую, тяжелую осадочную муть.

- Подойди, - велел он.

Александра неохотно приблизилась, остановившись в трех шагах от трона - на расстоянии броска кинжала.

Царь тяжело вздохнул, крутя в руках кубок.

- Боги любят жестокие шутки, - тихо произнес он, глядя на угли. - Твой брат... Он цитирует поэтов, но плачет, когда видит забитого быка. А ты... в тебе кипит моя кровь. Моя ярость. Если бы ты родилась мужчиной, Александра... Клянусь Гераклом, я бы уже завтра назвал тебя своим наследником.

Александра вытерла жирные губы тыльной стороной ладони и криво усмехнулась. Слова Аристотеля и уроки матери эхом отдались в ее голове.

- Если бы я родилась мужчиной, отец, - холодно ответила она, - я бы уже давно перерезала тебе горло во сне и сама села на этот трон.

Филипп замер. А затем вдруг откинул голову и глухо, раскатисто расхохотался. Смех отразился от высоких сводов пустого зала.

- Аида мне в свидетели, ты бы так и сделала! - Он утер выступившую слезу, но его взгляд снова стал жестким. - Но ты женщина. И ты должна понять правила этой игры. Твой брак укрепит мое государство. Мою династию. Ты - инструмент, Александра. Самый красивый и смертоносный в моем арсенале.

- Я не против укрепить царство, - огрызнулась она, впиваясь ногтями в ладони. - Я готова быть твоим инструментом. Но не с этим куском сального мяса! Найди мне воина. Найди мне того, кто хотя бы сможет поднять меч, а не только кубок на пиру! Филократ - трус и слизняк. Он не стоит даже пыли на моих сандалиях.

Лицо Филиппа потемнело. Меланхолия испарилась, уступив место тирании.

- Ты не смеешь ставить мне условия! - Он грохнул кубком по подлокотнику трона. - Я - царь Македонии! Мои полководцы смотрят на меня. Парменион, Антипатр, Аттал! Как они будут уважать меня, как они пойдут за мной на край света, если увидят, что я не могу усмирить собственную непослушную дочь?!

Александра почувствовала, как внутри нее срывается какая-то невидимая плотина. Здравый смысл отключился, уступив место слепому, разрушительному гневу.

- Усмирить?! - выплюнула она, делая шаг вперед. - Ты говоришь о том, чтобы усмирить меня?! Да мои полководцы смеялись бы тебе в лицо! Ты хочешь казаться повелителем мира, но ты даже собственную жену усмирить не можешь! Олимпиада крутит тобой, как хочет, она презирает тебя, а ты закрываешь глаза на ее яды и змей, потому что боишься того, что прячется в ее покоях!

Глаз Филиппа расширился. Лицо его налилось дурной, багровой кровью. Это был удар в самую больную, самую гноящуюся рану.

С ревом разъяренного медведя царь вскочил с трона. Он схватил тяжелое бронзовое блюдо со стола и с силой метнул его в дочь.

Александра едва успела пригнуться. Блюдо со звоном врезалось в мраморную колонну прямо за ее головой, выбив сноп искр и кусок камня. Не дожидаясь, пока отец выхватит меч, она развернулась и растворилась в густых тенях коридора, оставив царя одного в пустом зале, где эхом затихало его тяжелое, яростное дыхание.

Глава 4. Таинственные ночные прогулки

Боги, если они и существовали в этом жестоком мире, явно предпочитали запах свежей крови аромату свадебных благовоний. К счастью для Пеллы, готовой взорваться от ненависти, на северо-восточных рубежах вспыхнул мятеж. Какой-то фракийский полис решил, что Македония ослабла, и в ту же ночь орды диких трибаллов хлынули через границу, вырезая гарнизоны.

Филипп вцепился в эту войну, как голодный пес в кость. Отложив брачные договоренности с Фессалией до "лучших времен", он собрал фалангу и, с явным облегчением покинув дворец, где его ждали лишь змеи жены и ярость дочери, ускакал на восток.

Александра же поняла главное: у нее появилось время. И ей нужны были свои люди. Не отцовские ветераны, пропахшие верностью Филиппу, а молодые волки, которые будут смотреть в рот только ей. Искусно брошенный кусок мяса делает пса преданным, но, как учила Олимпиада, нет привязанности крепче той, что выкована в горниле неутоленной страсти.

В ту ночь воздух над рекой Лудиас был густым и влажным, напоенным ароматами цветущего олеандра и гниющего камыша. Птолемей, сын Лага, ждал ее у заводи, нервно переминаясь с ноги на ногу. Он был старше Александры на пару лет - крепко сбитый, широкоплечий, с глазами, в которых давно и безнадежно полыхал голодный огонь.

Александра вышла из зарослей бесшумно. На ней был лишь легкий льняной пеплос, не скрывающий того факта, что под ним ничего нет.

- Ты пришел, - ее голос прозвучал низко, сливаясь с журчанием воды.

- Как ты и приказывала, моя госпожа, - Птолемей сглотнул, не в силах отвести взгляд от того, как лунный свет обрисовывает изгибы ее бедер сквозь тонкую ткань.

- Я не хочу сегодня отдавать приказы, Птолемей. Вода теплая. Иди ко мне.

Она расстегнула фибулу на плече. Лен скользнул по ее телу и бесшумно упал на траву. Александра ступила в темную воду, чувствуя, как ил приятно холодит ступни. Задыхаясь, Птолемей сорвал с себя тунику и бросился за ней.

Его руки были грубыми, мозолистыми от рукояти меча, когда он, дрожа, обхватил ее за талию. Александра позволила ему прижать себя к берегу, в тени плакучих ив. Она играла в ту самую игру, которой учила ее мать, и чувствовала хмельную, темную власть.

Она целовала его жадно, кусая губы до крови, позволяя его рукам блуждать повсюду, исследовать ее грудь, скользить по крутым бедрам, спускаться ниже. Птолемей скулил, как раненый зверь, опьяненный дозволенностью. Их влажные тела терлись друг о друга в первобытном ритме, вода вокруг них вскипала. Александра распаляла его, выгибаясь навстречу его горячему,