Гимназист - Владимир Лещенко Страница 5

«Надо истребить себя!»

И он опять перевесился через перила, устремив глаза на роковой квадрат.

В эту минуту он испытывал к самому себе такое острое отвращение, какого не ощущал никогда ни к кому: гимназист выпускного класса Сергей Павлович Суров, с его озлобленной, гадкой душой, с низкими помыслами и страстями, этот полумужчина-полумальчик, никого не любящий и никем не любимый, одержимый похотливыми желаниями и снами, навязчивый, сделавшийся всем в тягость, — казался ему глубоко противным, и в нем все сильнее разгоралось ожесточенное желание уничтожить себя…

Вдруг кто-то показался на темной лестнице. ‚

«Это Юрасов!» — пронеслось в голове Сурова, как электрический разряд… Он не испугался, а ждал, перевесившись через перила и весь застыв в судорожном порыве… Шаги приблизились, и на площадке оказался надзиратель Барбович.

— Исключаетесь! — злорадно произнес он, рассматривая Сурова как какое-то насекомое. Девять против одного!

Суров вскрикнул и бросился на Барбовича: стал трясти за лацканы тужурки и что-то яростно выкрикивать, а потом лишился сознания…

* * *

…Суров метался на койке и бредил… Подле него сидел гимназический доктор, седой и старообразный Евграф Алексеевич Ланский, более склонный к мыслям насчет своих многочисленных недугов, чем к врачеванию чужих и напряжено размышлял.

— Доктор, что с ним такое? — спросил с явным напряжением Юрасов

Старик развел руками.

— Вот, ждем невропатолога… Но думаю — психический припадок! Плоха стала молодежь, плоха!. А у меня вот все ломит в коленках: как поднимусь так сейчас же и замозжит в ногах. И какая странная боль… Но мне то сколько лет⁈ Никуда молодежь не годится!

— Мм… ну, что у вас?.. Как? — промычал директор, входя и здороваясь с доктором.

— Невроз какой-то, вероятно, — сказал старичок, пожимая плечами.

— Невроз! — презрительно повторил директор. — От этого никому не легче. Что такое он там бормочет?

Суров выкрикивал бессвязные фразы. Среди его бреда изредка слышалось что-то внятное:

…Больно… страшно… отец… Мучители!.. Глубоко… Не надо меня туда — не тащите… Куда⁈ Куда вы меня тащите — проклятые??? Я не могу… Спасите — кто-нибудь! Я ничтожество! Я жалкая тварь… Смерть — где ты?

— Ну, вот! — произнес директор, укоризненно кивая на Сурова. — Допрыгался! Как бы в желтый дом свезти не пришлось! Однако скандал будет — мало нам было Леера!

В дверях появился давно ожидаемый невропатолог — приставленный к гимназии доктор Бурачек из земской больницы — нагловатый тощий тип. Небрежно осмотрел недвижного бредящего гимназиста.

— Ээээ — люэсом* больной не страдал? — развязно осведомился он.

— Нет — насколько известно! — сообщил доктор.

— А… наследственным?

— Таких сведений не имею, — неопределенно махнул Евграф Алексеевич.

— Пьянство? — деловито продолжил лекарь.

— Его отец, — развел руками Юрасов, — так сказать ммм… злоупотребляет временами…

— Отягощение — как и было сказано! — важно поднял врач палец.

Буркнув под нос и еще раз осмотрев недвижного гимназиста, медик достал молоточек из саквояжа и стукнул по вытянутой поверх одеяла руке… Та еле дернулась…

Доктор недолго подумал и вынес вердикт.

— Острый припадок черной меланхолии и истерии, явившийся, вероятно, результатом тяжелых психических моментов, какого-нибудь нравственного потрясения, на почве неустойчивой и расшатанной нервной системы. Впрочем — ничего серьезного — несколько дней — ну неделя от силы — полного покоя и он придет в порядок! — сообщил медик подвигав лошадиной челюстью.

Но помните — полное спокойствие!

Вошел Барбович, которого директор посылал известить родных Сурова о случившемся. Он важно насупился и объявил

— Посыльный вернулся. Мать господина Сурова сама лежит больная, тетки он не застал дома, а отца нигде не мог разыскать. Пришлось оставить им записку…

— Славная семейка! — проворчал директор. — Скверно, брат, — прибавил он, обращаясь то ли к лежавшему на койке гимназисту, то ли в пространство и вышел в сопровождении Быкова и Барбовича в коридор, где толпились товарищи Сурова, пришедшие навестить больного.

…А Суров видел перед собой нечто светлое, пронизывающе своим сиянием все существо его; перед этим светом все остальное умалялось, исчезало, точно иней на солнце. От теплый благостных лучей как будто таяло что-то в его разбитом до самого основания разуме, и ему становилось легче, легче… Что-то неведомое, страшно сильное, но доброе коснулось его души, и в ней сладко дрожали новые светлые живые струны…

Вокруг него проносились искры — тысячи, сотни тысяч, миллионы оранжевых огоньков. Он мчался как комета, как метеор все ускоряясь. Свет впереди мерцал и пульсировал. Сюда! Сюда! Скорее же! — звал неслышный голос…

— Грустно, господа, грустно, — сказал между тем собравшимся директор, пользуясь случаем произнести речь — что он весьма любил. — Все это печально, но вместе с тем и поучительно для вас… Гм… поучительно… Пускай пример Сурова послужит для вас предостережением… да, предостережением. Когда мы зимой идем по улице и видим, что человек, идущий перед нами, упал на льду и расшибся, мы озаботимся принять меры, чтобы и нам не поскользнуться и не упасть… да, не упасть.

Он сделал многозначительную паузу. Гимназисты стояли понурившись; надзиратель же имел чрезвычайно глубокомысленный вид, потому что не совсем понимал, куда клонится директорская речь.

— Мне от души жаль беднягу Сурова, — продолжал директор. — Он одарен недурными способностями и может отлично учиться. Но что привело его к болезни, как не безалаберное… прямо скажу, предосудительное поведение⁈ Я знаю, что он, вместо беспрекословного исполнения своих прямых обязанностей, вел праздную и беспорядочную… да, беспорядочную жизнь, читал потихоньку посторонние книги, которые отнюдь не соответствовали его… его прямым обязанностям и, наверняка содержали в себе эээ нравственную заразу; при этом он, вероятно, покуривал табак, так как эта вредная привычка, к сожалению, до сих пор имеет у нас место среди воспитанников. Предупреждаю вас, что я буду строжайше преследовать курение табаку! Я усилю надзор, я очищу заведение; от всяких плевел… да, плевел… Сегодня юноша курит папироску, а завтра он уже пьет водку… да-с — водку… а послезавтра, смотришь, лежит в больнице для умалишенных или… — зловещая многозначительная пауза — становится гнусным агитатором противу правительства. Симеон Акакиевич, — обратился Паровоз к Быкову, — поставьте педеля в коридоре около канцелярии: я заметил, что там курят — да окурки в печь суют! А тех, кого поймаете на курении препровождайте ко мне: я сам побеседую с этими проходимцами. Ну, с Богом, господа, — ступайте, навестите товарища, только отнюдь не шуметь и не беспокоить больного! Помните, что здесь гимназия, а не кабак… Да, не кабак!

И он,