Касабланка - Майкл Муркок Страница 7

шёлковую пляжную рубашку. Он был ниже среднего роста, но обладал телосложением бодибилдера. Он пожал нам руки, поздоровавшись с изысканным парижским акцентом. Я догадался, что французский был для него родным языком. Сразу стало понятно, почему аль-Булех был так уверен в успехе и почему наш одесский офис поверил в эту схему. Мальчик буквально излучал бараку.

Ален Макэни ничего не знал о причастности моих людей и, как я полагаю, его никто не извещал об исторической миссии, уготованной ему каким-то отделом алжирских спецслужб, состряпавшим этот руританский заговор с целью поставить во главе марокканского государства. Аль-Булех описывал мне своё видение: блистательный новый монарх, являющийся из пустыни во главе оснащённой алжирцами и Советами армии, чтобы объединить Магриб, включая Ливию, в одну мощную державу. Каким бы диким ни был этот план, в те времена всеобщих перемен многие поверили бы в него. Мифы о надежде были в дефиците. Это был далеко не самый причудливый план, изобретённый мировыми разведками, и не самый опасный. Действительно, оглядываясь назад, я вижу в нём даже некоторую невинность. Однако тогда, в совершенно ином политическом климате, я был настроен крайне скептически.

Макэни отвёл нас в бар с широким балконом, с которого открывался вид на зубчатые крепостные стены, пальмы и мелководный ручей. Когда я попытался заплатить за наши напитки, он рассмеялся и протянул официанту несколько цветных бусин из своего кармана.

— Это единственная валюта, которая у нас здесь разрешена.

Мальчик верил, что проходит собеседование на ответственную должность представителя одного из крупных международных банков, где его происхождение сослужит ему отличную службу в работе с арабскими клиентами.

Я расспросил его о родителях — они оба были парижанами во втором поколении. Его дед по отцу приехал из Ливана, а бабушка — с Синая. Во время войны они жили в Касабланке. Его дедушка и бабушка по материнской линии были палестинскими арабами, эмигрировавшими в Лион после 1947 года. У него были свидетельства о рождении, семейные фотографии, всевозможные документы от доброй половины французских и арабских ведомств, включая упоминания о его предках в различных исламских исторических текстах. Его дед по отцовской линии был сыном общего предка марокканских султанов. Это была выдающаяся семья исламских судей и учёных. Занявшись торговлей во Франции, они какое-то время были очень богаты. У меня не было сомнений в его родословной, как не удивляло и недавнее прошлое его семьи. Не каждый ведь жаждет быть принцем или выдающимся святым мужем.

— Мои родители — граждане Франции, — сказал он. — Мой отец был социалистом.

— А вы? — небрежно спросил я.

Он пожал плечами.

— Я дитя своего века. Мне нужна хорошо оплачиваемая работа, которая позволит наилучшим образом использовать мои таланты.

— Вы свободно говорите по-арабски? — спросил я на этом языке.

— Немного подзабыл, — ответил он мне. — Но практика это исправит. Верно, месье? — Он одарил меня чудесной улыбкой. Думаю, он прекрасно знал цену своим достоинствам.

Мы с египтянином переночевали в местном фондуке{5}, напоминавшем те пансионы, что когда-то встречались во французской провинции, и обладавшем тем же ощущением засиженного мухами уюта. У каждого из нас было по железной кровати, а туалет восточного типа находился этажом ниже.

Аль-Булех был на седьмом небе от счастья, уверенный, что встреча прошла успешно.

— Разве он не идеален? — Он снял европейскую одежду и сидел на краю кровати в сине-белой александрийской галабее.

— Он определённо убедителен, и у него есть харизма. — Я аккуратно сложил свои вещи и положил их на плиточный пол. — Будем надеяться, что он успешно пройдёт медосмотр.

Он нахмурился, лёжа на подушках с книгой в руках.

— Врач? Зачем?

— О, это одно из наших правил, — сказал я. — Вы же знаете, что такое бюрократия. Москва потребует этого.

— Он не похож на человека, у которого может случиться сердечный приступ. — Затем он улыбнулся. — А, я понял. Вы беспокоитесь из-за СПИДа. Уверен, он абсолютно гетеросексуален.

Я ничего на это не ответил. И не стал говорить ему, как сильно мне понравился этот молодой человек и что я — вопреки своим привычкам — не желал, чтобы его погубила авантюра, которую я считал заранее обречённой на провал. Алжир вынес из нашего опыта неправильные уроки. Времена и методы стремительно менялись. На том этапе мы надеялись предотвратить то, что американцы называли «крупным конфликтом».

— К тому же он всегда может подтянуть свой арабский, — добавил аль-Булех.

На следующее утро мы вернулись в Марракеш. На обратном пути египтянин был необычайно дружелюбен и даже выключил радио по моей просьбе, после чего принялся расписывать великие выгоды от объединения Магриба.

— То, что Хасан сделал для Марокко, Хамед — это его настоящее имя — сделает для всей Северной Африки. Представьте себе! Единый социалистический арабский альянс по всему Средиземноморью от Атлантики до Красного моря. И какой пример для остальной Африки! Через пару поколений они могли бы создать блок, столь же могущественный, как Европа!

Была ли эта наивность представлением, разыгранным специально для меня?

Я ответил, что завидую его старомодному оптимизму. В моей собственной стране великий ленинский идеал уступал место не менее великому ленинскому прагматизму, и вошло в моду рассуждать о том, как Сталин сбился с пути, и что Ленин предвидел возможные ошибки и потому ввёл новую экономическую политику, которую, по сути, сейчас воспроизводили большинство устоявшихся социалистических государств. Иногда нет ничего хуже, чем когда тебя принимают за представителя идеала — или даже сексуальных предпочтений, — от которых ты сам уже давно отказался под грузом жизненного опыта.

В Марракеше, ожидая в аэропорту задерживающийся рейс, я попытался позвонить к себе на квартиру, но телефонист сказал, что не может установить соединение, хотя я настаивал, что слышал гудки. Я решил сделать последнюю попытку прийти к согласию с Надей и остро чувствовал, что она должна об этом знать.

Самолёт наконец прибыл из Агадира. Он был набит раскрасневшимися на солнце туристами в купленных на местном рынке соломенных шляпах, рубашках от Розы Саркисян, усыпанных стразами и позолоченными ковбойскими эмблемами, и в дешёвых кафтанах. Я нашёл место на курящей стороне салона. Марокканцы решили проблему мест для некурящих, просто разделив самолёт вдоль пополам. На полпути к Касабланке я купил у стюардессы пачку английских сигарет, но закурил только у выхода из аэропорта, ожидая машину.

Я направился прямиком в офис и представил отчёт шефу.

— Вы,