Гимназист - Владимир Лещенко Страница 9

— Ах да! — весело спохватился гость. Вы же меня не видели будучи так сказать в забытьи. Позвольте представиться — Бурачек Михаил Федорович — ординарный врач Самарской земской больницы. Иногда исцеляю и свидетельствую гимназистов. Итак — Сергей Павлович — как ваше самочувствие?

— Благодарю… доктор, хорошее.

— Где-нибудь болит? Голова, живот? Нет⁈

— Нет, ничего такого.

— Это отрадно! Ну что же, давайте, голубчик, я вас осмотрю.

Он зачем-то потребовал показать язык, поводил пальцем перед взором, пощупал пульс… Потом Бурачек призадумался и наконец с глубокомысленным видом изрек

— Ну, я думаю… что… опасности для здоровья нет. Нервный припадок осложненный переутомлением из-за учебы — но угроза миновала. Покамест еще немного полежите и — сможете вернуться к учебе и обычной жизни. Да — сможете!

Оба покинули палату

А вскоре явилось начальство…

В палату снова вошли два человека — письмоводитель с тощей папкой в руках, и высокий упитанный — даже скорее пузатый мужчина с расчесанными бакенбардами и крошечной как у терьера — выплюнула память — бородкой. На обтягивающем телеса мундире — синие петлицы со странным знаком — нечто вроде паутины, а не нам — аляповатая пятиконечная звезда будто бы из якорной цепи. Статский советник — почти генеральский ранг — медленно всплыло из памяти.

«Паровоз прикатил!» — сообщило сознание прежнего хозяина тела.

— Здравствуйте, Анемподист Иванович! — вежливо сообщил попаданец делая попытку встать.

— Лежите Суров — лежите! — глаза директора смотрели высокомерно и хоть и не сердито. — Вы выздоравливаете, как до меня довел господин Ланской?

— Так точно! — машинально вырвалось у Сергея.

Паровоз уставился на него с некоторым недоумением.

— Гм — ну можно не так строго — тут не казарма-с все-таки! Ну — это хорошо! Надеюсь — вы излечились не только от телесного недуга, но и от морального упадка — какой, собственно, привел вас к упадку физическому.

Письмоводитель в чине коллежского регистратора (одна звездочка — петлицы он опознал уже автоматически) недовольно поморщился, но тут же принял прежний равнодушно — нагловатый вид.

— Да — надеюсь! — завершил свою речь шеф альма-матер и с непроницаемой миной удалился.

А Сергей остался…

Но все же — что со всем этим ему теперь делать?

Ответ пришел как будто сам собой.

Жить! Ему тут жить — что еще остается?

Глава 4

Школярские проблемы

Две с небольшим недели спустя.

Сегодня была суббота. По коридору радостно носились обитатели гимназического пансиона, обычно отпускаемые до понедельника домой. Сергей — ныне Суров, пансионер и гимназист восьмого класса, мрачно слонялся от стены до стены, ожидая с нетерпением, когда принесут его отпускной билет и он сможет воочию познакомится с домом и семьей… Отныне и навсегда — его домом и семьей. Да — в который раз повторил он сам себе… Отныне и до смерти он — Сергей Павлович Суров, а не какой-то там «Игоревич» и «Самохин»! Потому как раздвоение личности здесь — как впрочем и в его времени — привлекает внимание публики и медикусов…

…Немалая часть пансиона уже разошлась по домам, а за ним все еще не приходили. Он хмурился, маршируя по изрядно уже опостылевшему коридору, и с отвращением смотрел на казенные стены, на серые куртки пансионеров, казавшихся смахивающими на арестантов, на вицмундиры педагогов, которые представлялись ему в эти минуты тюремщиками (Да собственно в гимназиях здешних вполне себе была должность — надзирателя). И вся гимназия с ее желто-коричневой стандартной краской на стенах, чугунными лестницами и отставными солдатами-сторожами, напоминал пресловутый «казенный дом» — каким пугали гадалки простодушных клиентов даже и в его время. Впрочем — здешних исправительных учреждений он не видел да и желания такого не имел ни в малой степени.

В гулких коридорах слышалось жужжание множества голосов — и звонко-писклявых младших и ломающихся хрипловатых у великовозрастных гимназёров. Серые мундирчики, отдельно и группами, сновали по всем направлениям, мелькали по лестницам, в залах, гардеробной. Веселые возгласы идущих домой смешивались с плачем маленьких, оставляемых без отпуска. Дежурный надзиратель Быков выкрикивал фамилии пансионеров, за которыми пришли родные. Кто-то, всхлипывая, просил у начальства отпустить; кто-то ругался, яростно жестикулируя. Пару раз даже до слуха Сергея донеслись «матные» — как тут говорили — слова.

Сергей неторопливо шел оглядывая бурление школярской жизни.

Вот второклассник Томин, тщедушный, с проплешинами на голове, которыми украсил его не тиф и не лишай — какого набрался, к примеру, от какой-то бродячей кошки, а казенный цирюльник, сидел в уголке коридора с латинской грамматикой в руках и зубрил. Слезы изредка капали из его глаз на страницы роковой для него книги, из-за которой он уже полтора месяца сидит без отпуска; нос его покраснел и как будто распух; дрожащие руки судорожно отрывали уголки страниц.

— Зачем ты рвешь казенную книгу, олух? — брезгливо-презрительно заметил проходящий мимо Барбович, и Томин съежился под его тяжелым и недобрым взглядом, бормоча извинения.

Вот «Епифан Епифанович», крохотный приготовишка, прошел по коридору, бормоча что-то под нос. Он прославился тем что поступив в пансион и представляясь — в ответ на то что законоучитель — отец Алексей — ласково назвал его «Епифанушко» топнул ногой и важно ответил — «Я вам никакой не Епифанушко — я обер-офицерский сын Епифан Епифанович Бугров!».* Это — а еще привычка поминутно оглядывался по сторонам — пугливо и напряженно, сделала бедного карапузика предметом для насмешек гимназистов. Вот и сейчас Петька Чусков, большой, грубый, с тупым, нахальным лицом, похожий на какого-нибудь юного гопника из двадцать первого века, подбежал к малолетнему Епифану и сгреб его сзади за волосы… Чусков оставлен был в очередной раз без отпуска — за сквернословие и пререкание с педелем* Шпонкой — то есть Никифором Климовичем Труновым — бывшим смотрителем приюта для сирот… И вот хочет на ком-нибудь сорвать свою злость. «Епифан Епифанович» испуганно вскрикнул и шарахнулся в сторону, а Чусков, захохотав, убежал — наверное курить.

Сергей смотрел на окружающую. жизнь и вникал.

За последовавшие дни и недели он можно сказать притерся и совсем почти не испытывал ностальгии — гимназия стала привычным фоном, а тоска по дому — миру гаджетов и доставки пиццы отлетела куда-то далеко… Вместе с этим — то ли остаточная память реципиента проснулась то ли еще что-то — но у попаданца получилось даже разбираться с древними языками.

Даже латинист Боджич поставил ему четыре — неожиданно для самого попаданца…

«Грек» Волынский правда три