Гимназист - Владимир Лещенко Страница 10

Даже старый знакомый тела Юрасов заметил.

— Вижу господин Суров вы смотрите молодцом! — изрек он. Рад — душевно рад за вас! Хоть и переменились вы — и заметно!

Но вот сегодня Сергей ощущал нарастающую глухую тоску — усталость есть усталость.

…А — вот в конце длинного коридора показался педель Блошкин, отставной ефрейтор, еще с последнего рекрутского набора старый солдат — низенький, нескладный, красноносый, с нафабренными усами, с мутно-веселыми глазами. На нем была серая двубортная куртка с оловянными пуговицами и красными петлицами. Он излучал добродушие, впрочем вероятно спрыснутое сивухой. Блошкин шел, не торопясь и раскачиваясь, точно на рессорах; в руках у него было несколько только что принесенных отпускных билетов.

Толпа в серых куртках быстро окружила его, чуть не вырывая из рук билеты.

— Мой принесли? Мой есть! А мой, а мой? — раздавались наперебой голоса.

— Нет ли моего? — спросил попаданец, стремительно подходя к старому служаке.

Блошкин, смешно прищурившись, медленно перебрал корявыми пальцами билеты, на которых значились фамилии гимназистов.

— Ваш, знать, не принесли, — сказал он своим добродушно-сиплым голосом.

Ну да… Был Князев, был Суземников, и Стратилатов, но Сурова не было.

— Вот же черт! — выругался попаданец про себя и опять пошел слоняться по коридору. «Сделаю десять концов туда- сюда: авось за это время принесут билет», — решал он и принимался отсчитывать шаги. Он переносился мыслями домой и живо представлял себе всех домашних — по памяти реципиента.

«Отец, может быть, пьян теперь… или нет: он только навеселе, острит и рассказывает анекдоты, говорит и смеется добродушно… Маман вздыхает, жалуется на нервы., а может быть, сидит за роялем и играет своего любимого Шуберта. Поговорю с ней, расскажу ей, как я томился здесь, как рвался домой — как послушный сын… Та прослезится и махнет рукой… Елена — сестра… Думаю с ней тоже надо поговорить и наладить отношения… Здесь народ еще простой такой весь из себя — поговорю с ней по-братски, расскажу ей, как мне тяжело живется, пожалуюсь она наверное поймет и пожалеет меня…»

Еще малышка Катя — но младшие и есть младшие… Они что чужие что свои — милы и забавны.

Попаданец остановившись в сумрачном коридоре, зажмурившись, представлял себе, знакомый и незнакомый дом… Нет — только мутноватые расплывчатые картинки — как воспоминания о снах. Вроде и помниться, а вот что именно — толком не сообразишь. Пока сам не увидишь своими глазами — не сложиться картинка!

«…И может Белякова сидит у сестры — сам посмотрю на предмет любви господина Сурова…»

Ну да — если повезет — узнает — так ли хороша эта юная госпожа? Он видел ее глазами Сурова — теперь посмотрит своими. Да — посмотрим — такая ли она красивая как думал сгинувший хозяин его плоти?

* * *

— Суров, дружище! — подбежал к нему его одноклассник и приятель Осинин. — Куркин сейчас плюнул в карман инспектору… Ха-ха-ха!

«Глупые ведь как пробки!» — мысленно произнес попаданец, инстинктивно-презрительно глядя на суетящихся друзей и однокашников. Ведут себя как… дефективные пэтэушники какие-то! «Историческая Россия!» Интеллигенция мать ее! Великая русская интеллигенция! «Как упоительны в России вечера! Как восхительна в России ветчина!»

Куркин, тоже одноклассник Сергея, великовозрастный тощий парень, должно быть одичавший за свое долголетнее пребывание в пансионе, между тем зажав рот чтоб не заржать в голос, выбежал в коридор и, завидя «Брызгуна», бросился к нему;

— Симеон Акакиевич, вы нынче ночной?

— Нет, — ответил Быков, пугливо озираясь по сторонам, как заяц.

— Так позвольте мне слопать ваш вечерний чай и булку… — беспардонно изрек «камчадал»

— Нет, мне! Нет, мне! — раздались голоса подоспевших пансионеров.

Быков, окруженный подростками, краснел и смущенно моргал, не зная, что делать,

— Што это вы, коспода, точно дети? — говорил он, неловко усмехаясь. — Пгаво, смесно… Ну, хогошо… Ну, пусть… Бегите — так и пыть!

— Его кукарекство обещал мне! — возгласил Куркин и захрюкал при громком смехе окружающих.

Сергей сделал десять концов и еще десять, а билета не приносили. Попаданец заглянул на большие часы, висевшие в рекреационном зале. Было половина четвертого: оставалось только полчаса до обеда. Он сморщился и пошел к парадной лестнице — солидной и мраморной. Там он облокотился на перила и с нетерпением ждал, когда опять появится Блошкин с билетами. Мимо него то и дело пробегали по лестнице гимназисты в шинелях и уставных фуражках и с довольными лицами; он провожал их завистливым взглядом.

— Прощайте, господин Суров! — крикнул четвероклассник Князев, хорошенький мальчик, с ясными глазами и ямочками на щеках. Мечта педофила, мля!

Сергей посмотрел на его веселую улыбку сияющее лицо и угрюмо промолчал.

И подумал что навести их город и гимназию какой-нибудь знатный содомит как тут говорили (черт — как того великого князя звали который своих гренадеров сношал?) — определенно забрал бы к себе юное создание под каким-нибудь предлогом.

Проковылял по лестнице местная достопримечательность — дважды второгодник Лямкин — по имени отчеству Петр Авенирович, сутуловатый, какой-то старообразный, с изжелта-вялым лицом. Он учился скверно и отвечал уроки так медленно и уныло, что учителя теряли терпение и ставили ему двойки. Нездоровый, малокровный, мрачный, с больным желудком, он сидел вечно без отпуска, принимая наказание с тупой покорностью. На этот раз его каким-то чудом отпустили домой. Отчего то его прозвали «Россомаха» — припомнил попаданец на миг представляя себе голливудского одноименного мутанта. Тут слава Богу о такой гадости не знали — но чем-то Лямкин на него смахивал — корявой фигурой и внешностью видимо. Но ничего от этого северного зверя в честь коего и прозвали в нем не было… Не боец, не драчун не злюка…

«Даже и этот вот тупица идет в отпуск!» — с досадой подумал попаданец, провожая глазами сгорбленную фигурку «Россомахи»

— Дружище Суров, до свиданья! — крикнул толстяк Палинецкий, одноклассник и приятель Сергея. — Иду в отпуск: как говорят немцы «Маус-маус ком хераус!»* Нынче буду на именинах: имею намерение нализаться. Пожелай успеха… Адью! Тут кстати Курилов свежий куплет сочинил!

Я сидел над Цицероном,

Этим старым хвастуном:

Все во мне стояло колом,

Все пошло в башке вверх дном!

Переводишь, переводишь, —

И бессмыслица всегда!

Многих слов ведь не находишь

В словаре-то никогда.

— Здорово, а? Хлестко? Точно про меня писал! Ну, прощай друг любезный! «Утопну в горьком питии!» — как предки говорили!