Охотник на демонов 3 - Дмитрий Шимохин Страница 21

Лира молчала, разглядывая меня пустующими глазницами, в которых плясало темное пламя.

— Это необходимо, — наконец произнесла, немного подумав, она и растворилась в тенях.

Помучившись, я все-таки смогу уснуть.

Утро следующего дня встретило меня свинцовым небом и мелким, моросящим дождем. Я проснулся за минуту до будильника, чувствуя себя пустым и легким от голода. Желудок уже перестал требовать еды, перейдя в режим смиренного ожидания.

Поездка до Крестовского острова прошла как в тумане. Я вел мотоцикл на автомате, мои мысли были уже там, в операционной.

Ровно в 8:50 я припарковал «Цербер» у служебного входа.

Меня встретил тот же безликий охранник в зеркальном визоре. Никаких вопросов, никаких проверок. Он молча проводил меня в предоперационный блок.

— Раздевайтесь полностью, — сухо бросил, указывая на шкафчик. — Личные вещи оставляете здесь. В капсулу — только в этом.

Он протянул мне стерильный, полупрозрачный комбинезон, больше похожий на вторую кожу.

Я переоделся. Комбинезон холодил тело, плотно обтягивая мышцы. Я чувствовал себя голым и уязвимым. Оставив все в шкафчике, шагнул в открывшуюся дверь.

Блок Адаптивной Модификации № 3.

Здесь было холодно. В центре зала, под куполом из датчиков и манипуляторов, стояла капсула. Она была открыта, и я видел, что ее ложе заполнено густым, голубоватым гелем, который медленно пульсировал, словно живой.

В зале были только трое: Андрей Романович и два ассистента, с ног до головы упакованные в костюмы полной биологической защиты. Никаких лишних глаз.

— Вы вовремя, Александр. — Голос профессора, приглушенный маской, звучал напряженно. — Как самочувствие? Голодали?

— Да. Готов.

— Хорошо. Ложитесь в капсулу. Гель обеспечит амортизацию и проводимость, а также будет отводить излишнее тепло. А тепла будет много.

Я подошел к аппарату и, перешагнув бортик, опустился в вязкую субстанцию. Гель был ледяным. Он тут же облепил тело, затекая в уши, но не мешая дышать. Меня пробрала дрожь.

— Подключаем мониторинг, — скомандовал профессор.

Ассистенты засуетились, закрепляя на моем теле датчики. Затем крышка капсулы с тихим шипением поехала вниз, отсекая меня от внешнего мира. Звуки стали глухими, как под водой.

Перед глазами на внутренней поверхности стекла загорелся интерфейс. Пульс: 70. Температура: 36.6. Статус: Норма.

— Начинаем ввод базового анестетика. — Голос профессора прозвучал в динамиках внутри капсулы. — Это не отключит вас полностью, но притупит болевой шок.

Я почувствовал легкий укол в шею, и по венам разлилось приятное тепло. Мысли стали тягучими, страх отступил, сменившись безразличием.

— Анестезия в норме. Начинаем. Ввод катализатора.

По прозрачным трубкам, подсоединенным к капсуле, потекла ярко-оранжевая жидкость.

— Поехали.

Сначала я ничего не почувствовал. Просто холод. А потом…

Потом мое тело взорвалось.

Анестезия? К черту анестезию. Это было похоже на то, как если бы вместо крови в мои вены закачали расплавленный свинец. Жидкий огонь ударил в сердце, а оттуда с каждым ударом разнесся по всему телу.

Я выгнулся дугой, захлебываясь беззвучным криком. Гель вокруг меня забурлил.

Боль была не просто сильной. Она была неправильной. Я чувствовал, как мои кости вибрируют, становятся мягкими, словно воск, а потом начинают твердеть заново, сжимаясь под чудовищным давлением. Каждую клетку выкручивало наизнанку.

— Пульс сто восемьдесят! — прорвался сквозь пелену боли панический голос ассистента. — Температура растет! Тридцать девять… Сорок!

— Держим! — рявкнул Романов. — Вводим мышечный реагент! Не останавливаться!

Новая порция боли. На этот раз — мышцы. Их словно рвали раскаленными клещами, отделяя волокно от волокна, и сплетали заново, натягивая, как стальные тросы.

Меня колотило в конвульсиях. Интерфейс перед глазами мигал красным. Критический сбой. Система жизнеобеспечения на пределе.

Организм сопротивлялся. Мое тело, моя природа человека кричала «НЕТ!» этой чужеродной химии, агрессивной магии, вплетенной в реагенты. Меня сжигало изнутри.

— Температура сорок один и пять! — кричал ассистент. — Начинается распад белка! Профессор, мы теряем его! Нужно прерывать!

— Нельзя! — орал в ответ Андрей Романович. — Если прервем сейчас, он останется куском мяса! Увеличить подачу охладителя!

Я чувствовал, как сознание начинает угасать. Тьма подступала с краев зрения. Боль становилась невыносимой, разрывающей связь между душой и телом. Я умирал. Мое тело отторгало силу, которую в него вливали.

«Не сопротивляйся».

Голос Лиры. Холодный, властный. Он прозвучал в моей голове, перекрывая вой сирен.

«Прими это. Не как боль. Как пищу».

Я вспомнил тренировки, демонов, жизнь которых выпивал до дна.

Это было инстинктивное движение, ментальный рывок. Я вцепился своей сущностью в агрессивную энергию реагентов. Это была не магия в чистом виде, а энергия. Концентрированная, мощная и дикая.

Боль не исчезла, она изменилась. Из разрушительной стала… питательной. Я чувствовал, как огонь, сжигающий мои вены, всасывается в черную дыру внутри меня. Реагенты больше не встречали сопротивления тканей. Мой организм, подстегиваемый жадностью Истока, перестал бороться с вторжением и начал жадно поглощать его.

— Что происходит? — Голос ассистента дрогнул от изумления. — Температура падает! Сорок… Тридцать девять… Тридцать семь!

— Показатели стабилизируются! — подтвердил второй. — Отторжение снизилось до пяти процентов!

— Невероятно… — прошептал Романов. Я слышал его голос сквозь толщу геля и нарастающий гул собственной силы. — Он усваивает его с абсолютной эффективностью! КПД сто процентов!

— Увеличить подачу?

— Да! — крикнул профессор, в его голосе снова проснулся фанатик. — Он держит!

Я лежал в капсуле, раскинув руки. Меня больше не трясло. Я парил в вязком геле, находясь в странном трансе. Чувствовал, как мое тело перестраивается, как каждое волокно наливается тяжестью и прочностью, но теперь это происходило не вопреки, а благодаря мне.

А потом раз — и я отключился.

Пробуждение не было мгновенным. Меня словно вытягивали из глубокого, вязкого болота, медленно, рывок за рывком, пока я наконец не вынырнул на поверхность.

Первым, что я почувствовал, был свет. Он пробивался сквозь веки, жгучий и безжалостный, словно мне в глаза заливали кислоту. Я попытался зажмуриться, но даже это движение отозвалось тупой, ноющей болью во всем лице.

Потом открыл глаза. Потолок. Белый, стерильный.

Попытался пошевелиться — и тут же пожалел об этом. Ощущение было такое, будто меня прогнали через камнедробилку, потом собрали обратно, но забыли смазать шарниры, а напоследок переехали асфальтоукладчиком. Каждая мышца, каждая кость ныла. Это была не острая боль, как при ранении, а глухая, всеобъемлющая тяжесть. Мое тело казалось чужим — налитым свинцом и раскаленным изнутри.

— С возвращением. — Голос профессора Романова звучал глухо, словно через вату.

С трудом я повернул голову. Шея скрипнула, как несмазанная петля.

Профессор сидел рядом с моей кушеткой, уткнувшись в планшет. Выглядел он не лучше меня — под глазами залегли глубокие тени, халат был помят. Видимо, удержание меня на этом свете вымотало и его.

— Воды… — прохрипел я. Голос был