Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский Страница 24

Горохов вспомнил, что люди степи после пятидесяти, как правило, все уже поражены проказой, а у проказы свой, кисло-сладкий, запах, похожий на запах разложения. Но сейчас его больше интересует он сам, а не какие-то больные старики. В общем-то, ему было и так всё ясно, но нужно было мнение человека, который хоть что-то понимает в болезнях, и он задаёт главный вопрос:

- Что с моими глазами?

- М-м… - Кристина отвечает не сразу. Она ещё и вздыхает по-старчески. И уже от этой её неторопливости его представление о своём зрении лишь укрепляется. И Кристина наконец произносит:

- Сгорели твои глаза… Кожа, она облезла и вырастает снова, а вот глаза… они… они у тебя белые…

«Белые… Она имеет в виду радужку, разумеется».

Андрей Николаевич не думал, что всё так плохо, ведь свет он пока ещё отличал от темноты…

- Ну ладно… Ты скажи, как ты себя чувствуешь? Не болит ли нутро? Может, что беспокоит?

«Нутро…».

Его в самом деле донимала сейчас не столько боль, сколько…

- Тошнота не отпускает.

- Тошнота, - повторяет старуха, - М-м-м… У меня есть одно снадобье, я даю его беременным, когда она совсем их изводит, снадобье иной раз им помогает. Реке скажу, будет тебе давать помаленьку.

- Было бы неплохо, – и тут он вспоминает: - А что там у меня с кожей?

- Так ты, что, не чувствуешь? Она же у тебя с лица слезла… - отвечает ему старуха. - Уже новая растёт… Красная…

Андрей Николаевич удивляется и проводит рукой по лицу, начинает ощупывать лоб, щёки, но щёки заросли щетиной, а вот лоб… Он действительно весь в отмирающей коже, в мёртвом эпидермисе, под которым сразу нащупывается свежая, гладкая дерма. Даже на ушах он чувствует шелуху, которая легко отслаивается от тканей.

Но всё дело в том, что всё это проходило для него… почти безболезненно.

«Это же последствия ожогов! Ну а чего ещё? Но раз так, почему я не чувствовал боли? Неужели… из-за обезболивающих?».

Нет, он не знал ответа на эти вопросы.

- А ты, что, не чуял, что с тебя кожа слазит? – спрашивает тут его бабка Кристина.

- Нет, - коротко отвечает он. – И что, везде так? По всему телу?

- Везде, по всему телу, - продолжает знахарка. И Горохов снова чувствует её прикосновения, она проводит по его руке, по левому боку, по животу, - а я тебя трогаю, трогаю, ты должен боль чуять, а ты не чуешь, я уже думала, что ты такой крепкий, что вида не подаёшь… Я уже у Реки спрашивала: моет она тебя? А она говорит: мою. Я спрашиваю: шкура с него слазит? Она говорит: слазит. Я спрашиваю: а он терпит? И она говорит, что звука не издал. Вот я пришла поглядеть…

Андрей Николаевич ничего на это не отвечает, но старуха продолжает:

- Скажи мне, что с тобой было, где с тобой это приключилось. То не бабье любопытство, ты поверь мне, старой, просто думаю, как тебе помочь… А как я могу помочь, если не знаю, что с тобой?

- Я сам не знаю, - после долгой паузы отвечает он ей.

- Ну, не знаешь, так не знаешь… - Горохову кажется, что она немного разочарована, а старуха щёлкает зажигалкой, и в палатке становится так тихо, что он слышит, как потрескивает табак в раскуриваемой трубке.

- У тебя есть деньги? – наконец произносит она.

- Сколько тебе надо? – интересуется бывший оперуполномоченный.

- Мне? – старуха подумала немного. – Если хочешь дать мне, то дай… десять рублей, я куплю лекарств для нашего коша, но я спросила про другие деньги, про деньги для тебя. Сейчас можно найти врачей, которые отрастят тебе новую руку и сделают новые глаза.

Андрей Николаевич только и сказал ей:

- Может, найду…

- Найдёшь, - уверенно произносит она, - раз ты отдаёшь нам целый грузовик со всякими дорогими вещами, значит, у тебя есть ещё больше. Ты ведь мог его нам не отдавать, Пистолет говорит, что ты грузовик хорошо спрятал, его никто бы не нашёл до самых дождей. Но ты отдал…

- К чему ты клонишь? – не понимал Андрей Николаевич.

- К тому, - она делает несколько затяжек, и он чувствует, что их обоих окутывает облако табачного дыма, - чтобы ты не грустил, ты хороший человек, честный, хотя и опасный, мы тебя не бросим.

Он знал об этом, он на это надеялся ещё там, у блока пришлых, когда только приходил в себя после того, как Оглы помог ему сесть в грузовик.

- А глаза ты себе сделаешь новые, - продолжает Кристина и потом заканчивает: - Я позову Реку и сниму повязку с твоей культи, а то Река говорит, что она у тебя уже воняет, боюсь, как бы не загнила, как бы жар не начался… - его лба снова касается грубая рука старухи, - а жар нам сейчас совсем не нужен.

Насчёт повязки решение старухи было правильным: биогель, конечно, схватил и запечатал сосуды и всю рану в общем, но контролировать восстановление тканей он не мог. Новая кожа нарастала неравномерно, мышцы, связки и кость всё ещё торчали из руки. После того как Река покормила его, пришёл один молодой парень и ещё одна женщина. Ему сделали укол в плечо над обрубком, а когда всё плечо перестало что-то чувствовать, начали спиливать лишнюю кость, потом натянули кожу на культю, зашили её. При этом он не спал и не терял сознания, он слышал их разговоры и чувствовал прикосновения, но боли бывший оперуполномоченный не испытывал. После операции ему сделали ещё один укол и снова принесли целую чашку отвара жёлтой травы.

***

Река его омыла, сделала укол – старуха прописала ему антибиотики – и прежде чем выйти из палатки за едой, сказала:

- Атаман спрашивал меня, когда можно с тобой поговорить, я сказала, что после еды… Будешь говорить с ним?

- Да, - честно говоря, Андрей Николаевич уже и сам подумывал об этом. Разлёживаться тут дальше он не хотел, а после обработки культи он стал вставать и даже выходить по нужде, выход из палатки он мог ещё различать. В принципе, чувствовал он себя