Художник - Джек Тодд

Джек Тодд

Художник

Запечатление

Эта комната похожа на канализационные стоки — здесь темно, до зябкости влажно и пахнет сыростью. А ещё чем-то, напоминающим металл. Этот запах забивается в нос, проникает в тело и заставляет ежиться сильнее, заставляет забиваться в самый угол. Откуда-то с потолка капает вода. Эта вода склизкая, густая, неправильная.

Её трясёт. Ей страшно. Никогда за свою короткую жизнь ей не было так страшно.

Ей пока что не видно, но слышно, как в другом конце помещения кто-то стонет. Она знает, кто это. Стоны слышатся каждый день — ей кажется, что в одно и то же время, вот только она давно уже теряет его счёт — и заканчиваются только пронзительными криками боли. Ей не кажется, она точно знает, что это крики боли — каждый день он заставляет её смотреть.

Он — чудовище, которое приводит их с мамой в этот подвал. Сначала всё казалось игрой, чьей-то глупой шуткой — оно должно было закончиться так же быстро, как и началось. Никогда ещё она так не ошибалась.

Чудовище подходит к ней: у него темные, непривычно яркие глаза, под которыми залегают глубокие синяки; его одежда и ладони испачканы в крови, он смотрит, словно сорвавшееся с цепи животное. Она подмечает родинку у него под глазом, запоминает его странную прическу — волосы темные и не от грязи, растрепанные и длинные. Длиннее, чем она привыкла видеть.

Она думает, что если он подойдёт чуть ближе, то её стошнит от страха.

— Взгляни, — он что-то протягивает ей, заставляя отпрянуть в сторону — она чувствует, как упирается спиной во влажную стену. — Мы почти закончили с правой стороной. Прекрасно, ты так не считаешь?

На его раскрытой ладони лежат два окровавленных пальца. Она видит кости, она замечает сухожилия и кровь — и на этот раз это точно кровь, она не сомневается — и чувствует, как к горлу подступает тошнота. Её рвёт прямо на это жуткое существо.

— Ты отвратительна, дорогая, — он брезгливо пинает её носком ботинка. — Изволь держать всё это при себе.

Она не знает, как долго всё это продолжается. Она не понимает, чего хочет это чудовище. Она не понимает, почему до сих пор слышит крики. Не понимает, как мама до сих пор держится.

Перед глазами вновь предстаёт жуткая картина филигранно отрезанных конечностей. Её тошнит. Пусть чудовище сделает ей свои уколы — те, от которых изнывает кожа и путаются мысли. Ей нужно отключиться.

Из пересохшего горла вырывается приглушенный крик. Она больше не плачет.

* * *

Картина выглядит замечательно — глядя на идеально выстроенную композицию, на без единой ошибки очерченные края раны и дополнительно обработанные напильником, торчащие из раскрытой грудной клетки кости, он улыбается. Уже не истекающее кровью сердце — самый центр композиции — блестит в тусклом свете единственной лампы, и раскрывается точно высеченными лепестками. И тонкие, длинные пальцы, изогнутые, лишенные кожных покровов, превращают это сердце в настоящую лилию — прекрасный и сам по себе ликорис, кое-где названный цветком смерти.

Поодаль, в самом углу узкого коридора — одного из неиспользуемых канализационных стоков — раздаются хрипы и подвывания. О, он знает, что это такое. Никогда он не пытался откусить больший кусок пирога, чем способен проглотить, но эта девчонка стала катализатором при выборе его новой жертвы. Он просто не мог не взять её с собой.

Тогда он был уверен, что она сможет стать достойной частью картины. Каждый художник рано или поздно приходит к мысли о том, что холст становится маловат — хочется замахнуться на огромное полотно и ни в чём себя не ограничивать. И он — не исключение.

Но она до сих пор жива. Скулит в самом углу, поджав под себя ноги, смотрит на него дикими, испуганными глазами и дергается, сдерживая рвотные позывы. Её светлая блузка и длинная синяя юбка перепачканы в крови, на её руках десятки следов от игл, а на спине — на её спине красуются ровно четыре лилии. Он знает — они написаны его рукой.

Он прикрывает глаза от удовольствия, вспоминая о том, как она реагировала на эти прикосновения. В её со временем охрипших, пронзительных криках он слышал не только боль и отчаяние, в них из раза в раз проступал и совсем другой звук — восторг, какого он никогда не слышал в воплях своих жертв. В её широко открытых глазах смешались между собой ужас, паника, отвращение и любопытство. Её зрачки то и дело сужались и расширялись, она дрожала от его хриплого шепота, когда он говорил ей о том, насколько прекрасными ему кажутся её крики.

Медленно, лениво приподнимая веки, он смотрит на неё — и она смотрит на него в ответ. Её губы дрожат, она прижимается израненной спиной к высокой металлической полке, сверху донизу забитой его инструментами, и старается не смотреть. Она готова заглянуть в его глаза, которые проклинала столько раз за прошедшие в этой канализации четыре дня, но не готова рассматривать тот шедевр, в который он превращает её мать.

Зря.

Серые, яркие глаза девчонки напоминают ему собственные — когда-то, много лет назад, он увидел в зеркале точно такие же и понял, что люди просто отвратительно уродливы. Неважно, как они выглядят и чем занимаются — в них нет ни искры, ни красоты, ни изящества. Люди бывают красивы в один единственный момент — в момент своей смерти, когда в их широко раскрытых от ужаса глазах пляшут искры; когда они рассекают тишину своим последним криком; когда их тела трансформируются в шедевр из бесполезного мешка костей и плоти.

Понимает ли она хоть что-нибудь? Поймёт ли когда-нибудь? Она хватается исцарапанными, испачканными в крови руками за металлический каркас и пятится от него, стоит ему только попытаться подойти.

— Тебе некуда бежать, дорогая, — он мрачно улыбается ей. По всему её телу проходит заметная дрожь.

— Чудовище, — бормочет она так тихо, что ему едва удаётся расслышать.

Это слово она повторяет чаще прочих, в страхе открещиваясь ото всех его попыток приобщить её к своему искусству. Он считает, что ей здорово везёт оказаться его первым — и последним — зрителем. Единственным живым существом, способным наблюдать за тем как он работает. И он уверен, что его работа восхитительна в своей изящности, несмотря на то, что девчонку несколько раз выворачивает наизнанку, когда он демонстрирует ей детали.

Слабая. Но где-то там, на дне её глаз он видит потенциал. Желание сломать внешнюю оболочку, докопаться до сути и извратить её личность посещает его не впервые за эти четыре дня. Разрушить глупые, навязанные обществом рамки; выпустить наружу всё то, что живёт глубоко в её душе; позволить её внутренним демонам поглотить то существо, каким она пытается быть.

Ему хочется изменить её до неузнаваемости — создать прекрасного человека, смерть которого сумеет стать самым ярким и запоминающимся представлением. Она часто и испуганно дышит буквально в паре сантиметров от него, трясясь, как лист на осеннем ветру.

Из-за этих своих глаз она даже кажется ему красивой. Какое отвратительное чувство — его хочется задушить в себе в то же мгновение, когда оно рождается.

— Не хочешь посмотреть поближе? — он подхватывает пальцами её длинные волосы и заставляет вновь поднять на него взгляд. Девчонка слишком часто отворачивается. — Сейчас у тебя ещё есть возможность, дорогая. Боюсь, что и единственная. Ты — последний холст, что у меня ещё остался.

Несмело, осторожно, но она всё-таки смотрит в сторону его картины. Ей любопытно. Он видит, как меняется её взгляд, как её начинает трясти ещё пуще прежнего и как дергается в рвотных позывах её тело. Ему удается оттолкнуть её в сторону раньше, чем её рвёт прямо ему под ноги.

Какое же отвратительное животное. И такое интересное. Её глаза, её любопытство, её странные попытки метаться между отвращением, страхом и желанием приобщиться к прекрасному — всё это заставляет его желать оставить её себе.

Превратить её совсем в другую картину.

— Просто… — она запинается, задыхается и её тонкий голос ломается. Его удивляет, что она ещё в состоянии что-то говорить. — Просто хватит… Убей и меня тоже. Я… я больше не хочу…

Девчонка не просит её пощадить или отпустить, изо всех доступных вариантов она выбирает именно смерть. Он сам зовёт это иначе. Подарить другому смерть может