Художник - Джек Тодд Страница 2

Улыбается, не обращая внимания даже на то как она пытается вытереть рот рукавом. У неё отвратительные манеры. И всё-таки она может стать великолепным цветком — единственной лилией, какую он вырастит сам, а не извлечет из чужого сердца.

У каждого уважающего себя художника должна быть главная работа всей жизни.

— Раз, — считает он, взявшись за хирургический нож.

Она начинает дрожать даже раньше, чем он грубо разворачивает её к себе спиной, задирает блузку и касается лезвием кожи под ещё свежими ранами. Четыре — идеальное число, но четырёх лилий для неё слишком мало.

С её губ не срывается ни стонов, ни криков — девчонку сотрясает в беззвучных рыданиях. Она вздрагивает с каждой новой линией и пару раз пытается выгнуться в спине. Пытается сама себя обхватить руками в попытках успокоиться.

— Два, — он смазывает её кровь длинными пальцами и ею же очерчивает контур ещё одной лилии на коже.

Он улыбается, почти смеётся и склоняется над ней ниже — рядом с ним эта девица совсем мелкая. От своего роста до хрупкого, тонкого и несуразно худого тела. Его совсем не волнует её внешняя красота, — он сам при желании способен сделать её в сто крат прекраснее — его куда сильнее волнует её внутреннее уродство.

Такое привлекательное. Он желает заполучить его себе, — рьяно и горячо — усугубить.

Лилии одна за другой красными пятнами распускаются на её коже. Яркие, блестящие, в своем совершенстве стекающие вниз по спине каплями крови. Редко когда в своей жизни ему доводится чувствовать столь навязчивое желание оставить кого-то в живых. Поставить эксперимент скорее психологический, нежели физический.

Девчонка хрипло стонет от боли, и в этом стоне вновь слышатся отголоски искаженного, ненормального удовлетворения происходящим. Широкая улыбка на его губах обращается довольной ухмылкой.

— Три, — шепотом произносит он, наклоняясь к её правому плечу. Она вновь дрожит и сейчас он даже слышит как стучат её зубы.

«Ты зря боишься, дорогая, — этих слов он не произносит вслух. Нарушать счёт — моветон, да и знать ей об этом не обязательно. — Потому что тебя ждёт судьба куда более яркая, чем твою мать или десятки людей до неё».

Его белые виниловые перчатки уже давно покраснели от крови, а на светлом воротнике рубашки появились пятна, но сейчас такие мелочи его не беспокоят. Линию, что соединяет между собой несколько лилий, он ведёт от её плеча до самой поясницы.

Она судорожно всхлипывает и пытается что-то сказать, но с её губ срываются лишь короткие, пронзительные крики.

Девчонка достаточно способна, чтобы понять, что он терпеть не может, когда кто-то нарушает его счёт.

— Четыре, — и он заглядывает в её распахнутые, полные слепых страха и мании глаза.

— Пожалуйста… — голос её такой тихий, такой ослабевший.

В полумраке старого канализационного помещения он нависает над ней, подобно огромной летучей мыши, и оставляет на её губах короткий, едва заметный поцелуй. Странный, контрастный жест, от которого она ещё шире распахивает глаза.

Он разбирается в людях достаточно хорошо, чтобы понимать, что та сейчас чувствует. И хочет она того или нет, он навсегда останется самым ярким, самым запоминающимся и самым важным эпизодом её жизни.

Медицинский нож вонзается в её едва-едва приподнятую ладонь, — насквозь — пресекая любые попытки его коснуться. Она кричит. Её крики — отдельный вид удовольствия. Быть может, искусства.

— Ты даже не представляешь, о чём просишь, дорогая.

Суд

В зале суда сегодня шумно. Заседание ещё даже не началось, а присяжные уже вовсю переговариваются между собой — им не даёт покоя это дело. Рейнард Гласс не прислушивается к их разговорам, ему не интересно — он и без них способен сказать, что преступник виновен, и никакая болтовня ему для этого не нужна.

Сам он сидит неподалеку от адвоката со стороны обвинения — с их стороны — и своей дочери. Её длинные волосы причесаны кое-как, её глаза всё такие же испуганные, но она неотрывно смотрит в одну точку. В другой конец зала, откуда на неё с ухмылкой смотрит в ответ убийца. Рейнард кривится. Не может понять, что здесь не так — в воздухе будто бы повисает десяток невысказанных слов. Какая недосказанность может остаться между убийцей и его жертвой? Что может сказать взрослый и явно ненормальный человек тринадцатилетней девчонке? Ничего.

— Аманда, — холодно произносит Рейнард, касаясь её плеча. Она вздрагивает, но даже не поднимает на него глаз — продолжает смотреть, нервно перебирая пальцами по длинным рукавам толстовки. — Аманда! Прекрати. Найди себе какое-нибудь нормальное занятие, пожалуйста.

Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных. Видел он их в жизни достаточно — от собственной бабушки, что едва не погубила своего единственного сына шизофреническим бредом, до ненормального Лоуренса Роудса, который с особой жестокостью убил его жену и почти прикончил дочь. Медицинская экспертиза признала того вменяемым, но Рейнард никогда в это не поверит.

Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных, и оттого с подозрением и недовольством смотрит на свою дочь. Ему не внушают доверия её испуганный, но заинтересованный взгляд; её дрожащие руки и терапия длиной в несколько месяцев. Что из неё — такой израненной и покалеченной — вырастет? На мгновение он задумывается о том, что лучше бы ей погибнуть вместе с матерью. Он и по сей день не имеет понятия как ей удалось выбраться из лап убийцы, среди многочисленных жертв которого до этого не было ни единой выжившей.

И это наводит его на мысль о том, что с ней что-то не так.

— Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? — он лениво прислушивается к вопросам адвоката.

Всё это заседание напоминает ему фарс — у них есть свидетель зверств этого животного, к чему формальности? Рейнард уверен, что тот не признается и станет всё отрицать, лишь бы выбить себе возможность остаться на свободе.

Как же он ошибается. Ему не дано понять подобных людей. Больных.

— Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я всё-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка, — Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее настоящего зверя, нежели человека. Он выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. — Но раз уж без этого не обойтись — да, конечно.

Адвокат собирается задать ещё несколько вопросов, но не успевает. Оказывается, что убийца сильно разговорчив. Рейнард в очередной раз кривится.

— Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, — он обращается напрямую к Аманде, смотрит на неё куда пристальнее, чем на адвоката, и растягивает губы в улыбке. Никогда ещё Рейнарду не доводилось видеть такой неприятной улыбки. — Совершенство требует идеального результата, а ты — живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, несмотря на твои глаза.

— Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, — возмущается адвокат.

— Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.

Рейнард скрещивает руки на груди и хмурит брови. У него нет больше сил наблюдать за этим человеком — его раздражает уверенность того в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовёт себя художником и считает приемлемым вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.

Назвать так свои деяния может лишь поистине больной человек.

Когда Рейнарда вызвали на опознание Эвелин, — его жены и матери Аманды — его едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка той оказалась вскрыта с хирургической аккуратностью, на её руках не хватало нескольких пальцев, а её сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Душевнобольные всегда и во всём ищут какой-то символизм.

Он слышит как его дочь бормочет что-то себе под нос и наконец-то обращает на неё внимание. Её взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него своими большими серыми глазами и шевелит губами — слов разобрать Рейнард не может, даже сидя неподалеку от неё. И в этот момент она выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и тот, чьей жертвой она стала.

Рейнарду не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.

«У неё частые вспышки гнева, она не может забыть случившегося и простить своего обидчика, — объясняла ему её психиатр. Миссис Браун — почти святая женщина, которая помогла ему