Стигиец - Виталий Сергеевич Останин Страница 4

Простолюдин Рамиз, чей разум я сейчас опустошал, разумеется, даже не догадывался о существовании прежних названий. Он вообще знал до обидного мало: его познания простирались не дальше строительного дела, нормы выработки раствора и способов обсчёта рабочих. Но того, что хранилось в его памяти, хватило, чтобы мозаика сложилась.

Земли, куда меня выбросило — холодные, ветреные, застроенные каменными башнями до самого горизонта, — занимало государство с названием Россия. Насколько я сумел понять, она раскинулась на костях Ультима Туле — Великой Степи Мёртвых Ветров, которую во дни моей молодости боялись пересекать даже гиперборейские колонисты. Теперь же здесь шумела столица — город по имени Москва, огромный, точно Стикс в сезон разлива.

И здесь я стоял на высоте четырнадцатого этажа и смотрел в окно. Внизу, насколько хватал глаз, тянулись каменные джунгли: башни, башни, башни — бесконечные, уходящие в серое небо. В каждой из них, судя по образам из памяти бригадира, обитали тысячи людей. Тысячи! И это были не храмы, не дворцы — обычные жилища обычных людей. При этом наполненные магией так плотно, будто обслуживанием каждой из них занималась целая команда чародеев.

Магия подавала наверх воду — та текла по трубам, повинуясь заклинаниям, которые здесь называли «насосами». Солнечные духи, заключённые в прозрачные колбы, изливали свет даже глубокой ночью. А огромные кабины из блестящего металла и горного хрусталя, скользящие в шахтах, позволяли жителям подниматься и спускаться без помощи лестниц.

Правда, сам Рамиз считал, что это все не колдовство, а «технология» и «наука». Достижения развитой человеческой цивилизации — это прямо его цитата, если что. А в магию он не верил. Вернее, считал что есть люди, которые способны особыми способами унять головную боль или найти место захоронения своих потерянных родственников, а настоящие чудеса приписывал какому-то электричеству и нефти. Что за чушь!

Вороша его память, как сухой песок, я лишь усмехался. Что есть наука, а что есть магия этот надсмотрщик понимал также хорошо, как стигийский феллах — искусство Плетения Снов. То есть никак. Как попугай из джунглей Кешана, он лишь повторял слова, сути которых не разумел.

И всё же я почти поверил ему. Почти — потому что в первые минуты нашего безмолвного разговора магия и впрямь не ощущалась.

Разлитой в воздухе силы вокруг почти не было. Чтобы не тратить время допроса зря, я запустил «дыхание кожи» — медитативную практику, которой учат ещё послушников в храме Сета. Вдох — собрать крохи разлитой в воздухе энергии, выдох — вплести их в ауру, преобразуя в Искру. В прежние времена, в краю зиккуратов, на землях пропитанных кровью и болью жертв, я за пару минут набирал десяток Искр. Здесь же за всё время допроса — а это не меньше десяти минут — не набралось и четверти одной. Воздух был пуст, словно здесь только что отгремело сражение могущественных магов, которое выжгло все до черного пепла.

Но все же энергия была здесь. Я чувствовал её — не в виде разлитой по воздуху маны, а в камне, в земле, в самих этих странных, непривычного вида зданиях. Сквозь Москву и под ней тянулись лей-линии, силовые жилы земли, пульсирующие медленной, тягучей лавой. Подключиться к ним без ритуала не представлялось возможным, но сам факт их существования согревал душу сильнее, чем кружка горячего вина с пряностями. Магия не умерла. Она просто уснула. А разбудить спящего — что может быть проще для Плетельщика Снов?

Куда хуже обстояло с сосудом, в который меня зашвырнула судьба и рука проклятого киммерийца.

Человека звали Батыг, и он был рабом.

Как следовало из памяти Рамиза, рабства в здешних краях не существовало. Точнее, до недавнего времени, оно вполне себе было, но затем его официально отменили — непонятно зачем. Но лишь на словах. Умеющий смотреть в глаза Бездны всегда увидит правду, как бы ее не прятали в дорогие ткани лживых слов.

Человек, которого тут называли «гастарбайтером», ничем не отличался от бесправного феллаха на стигийской стройке. Мой Батыг прибыл в столицу северных земель из далёкой, жаркой и нищей страны, он не имел никаких прав, кроме одного — работать. Много, тяжело, с утра до ночи, получая за свой труд миску еды и горсть медных монет.

В любой момент городская стража — «полиция» — могла избить его, изгнать прочь, отнять всё, что он имел. Ему нельзя было появляться в местах, где проводили время богатые и знатные русские. Монет, что платили за месяц каторжного труда, едва хватало на дешёвую пищу и алкоголь. Так кем же он был, как не рабом? Рабом без цепей, но с ярмом на шее.

А часто — и жертвенным животным.

В голове Рамиза хранилось множество образов, ценности которых этот недалекий рабочий не понимал. Ежедневно он был свидетелем ритуалов, но даже не понимал этого. Кровь рабов, называемых здесь гастарбайтерами, проливалась так часто, что даже жрецы Змеиного бога позавидовали бы.

Ее мешали с цементом — тем серым порошком, который при застывании становился камнем прочнее гранита. Выглядело это так, будто люди случайно резали руки об арматуру, сбивали пальцы на кирпичах, даже гибли — и их эманации боли и смерти впитывались в стены будущих башен. Но я понимал, что «случайности» в таких масштабах способны создавать лишь боги. Или маги, стремящиеся ими стать.

Взять хотя бы тот случай из памяти Ремиза, произошедший год назад, на другом объекте. Недалекий надсмотрщик старательно запрятал его в самые темные глубины разума, а когда он все же всплывал — мучился от стыда и удушающего страха. И пил водку — крепкое вино гиперборейцев — до тех пор, пока не терял сознания.

Рамиз был свидетелем убийства. Один из рабов, такой же бедолага, как Батыг, сорвался с лесов и разбился. Не насмерть, но сломал хребет. И с ним поступили так, как сделали бы в Стигии, да и в любой стране моего времени — принесли в жертву. Смысл пропадать сосуду?

Должны были вызывать полицию, врачей, но в тот раз поступили иначе. Грузный мужчина с лицом евнуха и замашками фараона приказал своему слуге избавиться от тела раба. Скинуть еще живого