Сердце зимы - Снежана Чехович Страница 5

Винус тоже встала. Она была на полголовы выше мамы, поджарая, с крепкими руками и ногами, с высушенной солнцем и ветром чёрной кожей и глубоко посаженными карими глазами. В Винус всегда чувствовалась энергия, будто в любую минуту она может сорваться с места и пуститься в пляс. Улыбчивая, говорливая, лишённая и тени обидчивости или злобы, но при этом способная быть собранной и серьёзной, если того требовала ситуация, она была невероятно лёгкой в общении. А её искренняя влюблённость в свою работу была до того заразительной, что я, признаться, порой завидовала и задавалась вопросом: смогу ли я когда-нибудь найти то, что захватит меня с головой, и чему я буду готова подарить всю себя, без остатка?

Ленивым бездельем денег не заработать.

Палеонтология была жизнью Винус, её страстью. У мамы тоже была страсть, которая закончилась неудачей и принесла ей несчастье. А что до отца... Последние годы он просто делал то, что у него хорошо получалось, но не горел своими идеями, не болел за них душой. Будто потерял вдохновение. Может, поэтому он теперь пребывал в болезненной прострации, выпадая из реальности и окунаясь в глубины депрессии. Я много думала об этом, пытаясь понять, куда мне стоит двигаться дальше и что делать после окончания школы, прокручивала в голове разговоры с отцом о его творческом пути, вспоминала, как начинали сиять глаза матери, когда она заговаривала о начале своей былой карьеры, и как потухали, когда речь заходила о нынешней работе — хорошей и высоко оплачиваемой, но не снискавшей в ней особого отклика, — но так ни к чему и не пришла. Пока одни сверстники зажигали на тусовках, а другие занимались учёбой и хобби, я просто ничего не делала. Гуляла, сидела дома, бесцельно ходила по вечеринкам, не приносящим мне особой радости. Головокружительный досуг. И, в общем-то, меня всё устраивало, однако это не могло длиться вечно.

Отец с мамой ушли наверх. Винус выключила свет на кухонной половине, оставив лишь подсветку вытяжки над плитой, достала из навесного шкафчика большой пузатый бокал и открыла бутылку вина. Я наблюдала за ней из кресла.

Налив вино, Винус пальцем поманила меня к себе.

— В сентябре я уеду по работе, — проговорила она, подхватывая бокал и принюхиваясь к его содержимому. — Присмотришь за моими моллинезиями? Это во-он те снежные крошки. — Она указала пальцем на аквариум. — Ничего сложного, они неприхотливы. Да и жить вы будете недалеко, можно пешком дойти. Машину, уж извини, не оставлю, а то мне влетит от твоей матери. Вот если получишь права...

— Присмотрю, — ответила я. — У меня есть велосипед, придёт вместе с вещами.

— Хорошо. Води друзей, берите всё, что нужно: постельное бельё, шмотки и прочее. И ещё, — Винус полезла в карман халата и извлекла небольшой мешочек из органзы, — у меня для тебя подарок.

Распустив развязки, я вытряхнула себе на ладонь браслет из бледно-малиновой каменной крошки. Внутри, как вспыхнувший в сухостое огонь, взвился восторг.

— Это родохрозит. Давай-ка руку.

Винус надела браслет мне на запястье и застегнула. «Как пёрышки фламинго», — подумала я и поддёрнула рукав толстовки, чтобы лучше рассмотреть подарок. Разномастные бусины приятно холодили кожу.

— Роза инков, — сказала Винус, глотнув вина. — Из Колорадо.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. Украшения, подаренные Винус, я хранила в большой деревянной шкатулке: браслеты, серьги, ожерелья, несколько колец, — всё из разных камней. Мне доставляло удовольствие перебирать их и мерить, но вне дома я ничего не носила. Бусы из горного хрусталя или яшмовый браслет смотрелись бы странно и нелепо в сочетании с худи или толстовками, из которых я не вылезала.

Винус вооружилась бутылкой и ушла, напевая себе под нос песню Рианны и вихляя под неё бёдрами. Облокотившись о стойку, я вслушивалась в её удаляющееся пение и шлёпанье босых ног по скрипучим ступеням. Вскоре раздался негромкий хлопок дверью, и в доме воцарилось безмолвие.

Не снимая браслета, я взялась за мытьё посуды. Телефон пару раз завибрировал, но сообщения от нью-йоркских приятелей я проигнорировала. Какая им разница, нормально ли я добралась, хорошая ли в Эш-Гроуве погода, классный ли у Винус дом? Мы всё равно больше никогда не увидимся, а значит, и не было смысла тратить время друг друга из банальной вежливости.

Маму мой пофигизм раздражал (хотя что её не раздражало?). Сама она тоже не была болтушкой, но легко поддерживала разговоры на любые, даже неинтересные ей темы и умела перетянуть внимание на себя. Она запоминала случайно оброненную информацию и при разговоре непременно интересовалась не абстрактными делами собеседника, а здоровьем его детей, о которых он говорил в прошлый раз, или тем важным проектом на работе, о проблемах с которым человек вскользь упомянул месяц назад.

Лучше бы она так запоминала то, что касалось меня. Спроси я её прямо сейчас о моём любимом фильме, и она не сможет ответить.

Отец был куда более рассеянным: не запоминал важных дат, не знал, как зовут родителей и супругов близких друзей. Но ему всегда делали скидку: он же творческий и компанейский человек, что с него взять, невозможно помнить абсолютно всё. Мне вот таких поблажек не давали, и я давно привыкла к постоянным обидам от людей, которые почему-то думали, что я обязана запомнить кличку их любимой собаки или своевременно поздравить с днём рождения.

Перемыв посуду, я разложила диван и застелила его. Свет я погасила, и аквариум остался сиять большим прямоугольником. В поисках майки и шорт для сна пришлось перерыть всю сумку; переодевшись, я забралась под покрывало и уставилась в потолок. Мне не нравилось засыпать сразу. Быстрое погружение в дрёму напоминает падение в бездну небытия, летаргию, выбраться из которой можно только с помощью святого будильника. Абсолютная чернота, и ничего больше — сны-то мне никогда не снились.

5. Со дня нашего прибытия в Эш-Гроув и вплоть до начала учебного года шли дожди, однако даже две недели промозглого холода и сырости не были способны удержать маму — робота с вечным аккумулятором — в четырёх стенах. В семь утра — пробежка, затем завтрак, разумеется, на кухне, работа, снова на кухне, вечерняя пробежка, и так до позднего вечера.

Обстановка в доме была неоднозначная. От энергичности мамы воздух буквально искрился, но от бесцветного уныния отца он сгущался, становился неприятно-вязким. Я не находила себе места в этой биполярной атмосфере. Всё чаще я