Дом чернокнижника - Алла Белолипецкая Страница 6

камзола набросили какую-то епанчу, чтобы он, чего доброго, не околел по дороге от холода. Для допроса-то он нужен был живым! А уж в допросной пыточных дел мастера нашли бы способ его согреть: кнутом и каленым железом. Но солдатская епанча с плеч мэтра вдруг упала – потому как все тело француза внезапно прошибла такая сильная судорога, что сани под ним слегка качнуло.

Это заметили и те, кто ехал с мэтром в одних санях, и всадники, следовавшие в арьергарде.

– Стой! Тпру! Останавливай! – на разные голоса закричали они.

И Алеша едва успел мотнуться в сторону – припал спиной к чьему-то высокому частоколу. А не то он сходу влетел бы в задние сани.

Вжимаясь в забор так сильно, как только мог, Алеша бочком, приставным шагом стал подходить поближе к тем саням, в которых ехал мэтр. Ученик музыканта точно знал: он обязан всё увидеть. Засвидетельствовать, что случится с мэтром. И света, который отбрасывали смоляные факелы солдат, оказалось вполне достаточно, чтобы Алеша ничего не упустил.

Мэтра, который часто и с присвистом втягивал в себя воздух, вынесли из саней, положили прямо на снег. И даже при свете факелов Алеша заметил, как побагровело лицо его учителя. Солдаты что-то кричали, кто-то даже пытался растирать мэтру лицо снегом – но тот явно уже не чувствовал ничего. Тело его вдруг вытянулось в струну, и его пробила еще одна сильнейшая судорога. А потом – повторилась еще раз, и еще. Рот мэтра растянулся словно бы в дьявольской усмешке, по его выбритому подбородку потекла густая зеленоватая пена, и Алеша ощутил резкий чесночный запах.

А потом Алешин учитель дернулся еще раз, изо рта у него вывалился почерневший язык – и более мэтр уже не шевелился.

Злобно матерясь, солдаты продолжили тереть снегом лицо мэтра – с заострившимися чертами. А потом стали трясти и теребить его бездыханное тело: сняв с несчастного музыканта веревки, распахнув на груди у него камзол и сорочку. И Алеша искренне дивился их усердию. Уж они-то, люди военные, бывалые, должны были понимать: кто умер – тот умер.

– Ладно, – старший из конвоиров, назвавший давеча мэтра Филиппом Корнеевым, цыкнул табачной слюной сквозь зубы, так что на снегу возникла протяженная желто-коричневая полоса. – Увозим его. Этот колдун успел что-то над собой сотворить, чтобы не попасться к нам в руки живым. Ну, а с колдунами тягаться – сие нам не под силу.

Глава 3. Кунсткамера колдуна

1

Государевы люди дали промашку, приняв мэтра за колдуна. Настоящий колдун в этом деле имелся только один. И сейчас он стоял преспокойно, ни от кого не таясь, посреди Красной площади – рядом с отсеченной головой того, кто погиб из-за его навета. Быть может, злорадствовал, что его враг погубил свою душу – наложил на себя руки. Алеша сегодня заказал в церкви молебен об упокоении души раба Божьего Филиппа. Сделал это, хотя знал, что не должен был. Мало того, что мэтр был еретиком-католиком, так он еще и ушел из жизни совсем не по-христиански.

«Ну да, – прошептал Алеша беззвучно, одними губами, – а сажать людей на кол живьем – это, само собой, по-христиански…»

Глебов между тем умолк – не произносил более молитв. И вообще никаких звуков не издавал – даже не стонал. Хотя Алеша вообразить себе не мог: как царицыну полюбовнику удавалось молча это сносить – что в него медленно, вершок за вершком, впивается изнутри острие кола? Лишь судороги время от времени пробивали тело майора. И вот они-то были такими сильными, что весь кол, на который Глебова насадили, содрогался от них до самого своего основания.

Из-за поразительного сходства этих судорог с теми, что трепали неделю назад тело мэтра, у Алеши всё поплыло глазами. От ярости – не от слез. Все свои слезы он выплакал еще дня два или три тому назад. Так что царевна Марья Алексеевна явственно попрекнула его взглядом, когда третьего дня вызвала его к себе – и он вошел: в чистой опрятной одежде, с сухими глазами. Сама-то она плакала, не переставая. Наутро после смерти мэтра солдаты прибыли в её палаты вдругорядь, и на сей раз увезли с собой царевниного любимца – певчего Федора Журавского. Алеша подумал тогда: чтобы допросить его о мэтре. Ан нет! Оказалось, что приближенного царевны каким-то боком приплели к глебовскому делу – о злоумышлении против государя.

Впрочем, самого мэтра тоже, надо думать, притянули посмертно к этому делу. А иначе с какой бы стати его отрубленную голову выставили рядом с глебовским колом?

– Вот что, отрок, – сказала тогда Алеше царевна, – коль уж твой учитель мертв, надо тебя к какому-то иному делу пристраивать. До окончания поста побудешь здесь, в Москве. А потом, едва дороги просохнут, отправишься в Санкт-Петербург. Там, говорят, нужны на верфи юркие пареньки – которые в любую щель пролезут. Вот твои таланты там и пригодятся.

И она, промокнув глаза тонким платочком, глянула на Алешу с беспредельной неприязнью. Ясно было: царевна Марья полагает, что это он, Алексей Востриков, написал донос на своего мэтра. А заодно – и на певчего Федора. Потому она и не передает его государевым дознавателям – хотя, быть может, ей в том была бы прямая выгода. Так она могла бы показать венценосному брату, что ни в коем разе не станет жалеть свою челядь ради высшего, царева правосудия.

Однако опасалась царевна: как бы не попасть ей впросак! А ну, как этот паршивец, Алешка Востриков, у государя в милости? Так что отыщет способ ей, царевне, подгадить? А ведь Алеша и вправду мог бы это сделать – запросто. Мэтр часто откровенничал с ним. И, среди прочего, раскрыл своему ученику, по какой причине он, Филипп Корнель, попал в Москву.

– Мой приезд в твою страну, – как-то раз сказал ему мэтр, тщательно подбирая самые простые русские слова, – устроил Федор Журавский. – Он произнес это имя картаво, на французский манер. – Ради своей выгоды. Желал представить меня другой сестре царя Петра –Princesse Natalie[3]. – Выговорить слово царевна мэтр не мог, даже не пытался. – Федор знал, что она любила игру на клавесине. И что сама музицировала и выписывала себе из-за границы новейшие клавиры.

Со слов мэтра выходило, что Федор Журавский очень хотел раздобыть козыри против Натальи Алексеевны. На случай, если та опять вздумает передавать государю Петру Алексеевичу всё то, что царевна Марья по сестринскому доверию рассказывала ей об опальной царице Евдокии, с