Дом чернокнижника - Алла Белолипецкая Страница 9

Между тем отрубленная кисть, которая только что преспокойно плавала в банке со спиртом, не упала на пол вместе с осколками – осталась на полке, рядышком с другими емкостями. И осталась она не лежать: кисть мужской руки начала вдруг сама собой шевелиться. Она двигала пальцами, будто разминала их, и подпрыгивала на месте, отталкиваясь от полки срезом своего обрубка и приземляясь на всю пятерню.

«Сейчас она на меня прыгнет!» – подумал Алеша; он почти что не испытал удивления – словно бы ожидал чего-то подобного.

Если бы его не охватило непонятное, граничащее с наваждением любопытство, он мог бы еще воспользоваться возможностью – сбежать. Однако он только пялился на диковинные прыжки не-мертвой руки – которые представлялись ему чуть ли не уморительными.

Отсеченная рука еще раз подскочила над полкой, но на этот раз на неё не приземлилась – как бы зависла в воздухе. После чего сложилась в кулак – и со всего маху врезалась в большое металлическое блюдо, привешенное к полукругу на подставке. Блюдо поблескивало медью на соседней полке, отдельно от банок. Мэтр говорил Алеше, как называется этот инструмент:гонг. В одной заграничной гостинице таким созывали постояльцев к обеду.

Да и здесь это приспособление предназначалось, похоже, для чего-то в том же роде. Вот только – к ночному обеду в доме колдуна приглашали явно не людей.

Прочие банки со спиртом, какие приметил Алеша давеча, начали одна за другой открываться. Они не разбивались – от них просто отлетали крышки, перед тем покрутившись на собственной резьбе. Из каждой банки наружу вылезали её заспиртованные обитатели. И двигались они с такой же поразительной легкостью, что и вырвавшаяся на волю бестелесная рука.

Первым пришло в движение человеческое сердце, которое углядел в одной из банок Алеша. Эта обескровленная внутренность выметнулась сама собой из открытой банки, а потом, будто маленькое пушечное ядро, с разлету ударило Алешу в середину груди.

По счастью, сердце сохранило в своей банке прижизненную мягкость – а не то запросто могло бы проломить Алеше грудину. Но и так – он охнул от боли, дыхание у него на миг зашлось, и он с размаху сел прямо на пол, основательно треснувшись о голые доски копчиком. А сердце-попрыгунчик запуталось в овчинной опушке Алешиного тулупа и принялось трепыхаться у него на груди – как если бы хотело попасть внутрь и поменяться местами с бившимся там собратом.

Но это оказалось только самым началом бесовского нападения. С полки на Алешу принялись падать – шевелясь и подергиваясь – мертвые жабы из банок; мертвые змеи; отрубленные пальцы – тоже, вне всяких сомнений, мертвые – однако ухитрившиеся сшибить с Алешиной головы шапку и попытавшиеся вцепиться ему в волосы. Последнее, впрочем, им оказалось не так-то просто осуществить – при отсутствии соединявшей их пятерни. Но – самым ужасающим зрелищем показались Алеше скатывавшиеся на него сверху глазные яблоки. Они падали ему на руки, с наскоку пытались запрыгнуть ему на голову – но скатывались вниз по лбу и по щекам. А один омерзительный кругляш умудрился проникнуть к Алеше под тулуп и провалиться за ворот камзола. От ощущения, которое вызвал катящийся по его спине податливый шарик схвостиком,Алешу непременно стошнило бы – если бы его желудок не был пуст.

И в этот момент зеленоватый свет в кунсткамере вновь сделался обычным – красноватым от углей жаровни.

Жгучее любопытство наконец-то отпустило Алешу. И он попробовал подняться на ноги – надо было немедленно давать отсюда деру! Но тут он услышал голос – и на сей раз удивился так, что и не поглядел на какого-то вертлявого гада, который заползал к нему на валенок. В каморку, где Алеша восседал сейчас на полу, никто не заходил – во всяком случае, мальчик не видел, чтобы дверь её открывали. И, тем не менее, в трех шагах от него, прямо возле неугасимой жаровни, стоял сейчас человек. Багряный свет озарял его лицо только с одного боку, так что казалось: с него наполовину содрали кожу.

– Как это вы, русские, говорите, – вопросил половинчатый, в котором Алеша опознал Ивана Венедиктовича больше по наитию, чем осознанно, – незваный гость хуже татарина?

Он сделал шаг вперед, так что свет жаровни озарил его со спины. И рыжие волосы немца как бы засияли вокруг его головы. Но образовали не нимб, а подобие красной короны. Алеша не мог оторвать глаз от этого зрелища. И совершенно упустил из виду вылезшего из спиртовой банки гада – который успел проползти по его валенку и рукаву тулупа куда быстрее, чем это удалось бы сделать обычной змее. А потом вонзил свои зубы Алеше в левое запястье, чуть повыше той точки, где бьется пульс.

«Дешево же я продал свою жизнь…», – успел еще подумать ученик музыканта. А потом чернильная чернота накрыла его.

2

Алеша был уверен, что укус мертвой змеи убил его на месте. И, когда он разлепил глаза, то мгновенно решил: он угодил прямиком в ад. Быть может, его отправили сюда за то, что он заказал панихиду по мэтру, наложившему на себя руки. Или – из-за вылитого в графин со шнапсом яда. Или – из-за того, что он не спас тогда своего учителя. Не попытался ничего предпринять, когда солдаты увозили его.

И вот теперь Алеша лежал, раздетый донага и растянутый за руки и за ноги, словно апостол Андрей на кресте, на каком-то жутком железном столе с кольцами-кандалами по углам. Кандалы стискивали Алешины щиколотки и запястья – однако не слишком туго. Явно предназначались для тех, кто был старше годами и шире в кости, чем ученик музыканта. А когда Алеша скосил глаза, то увидел свою одежду – кучей сваленную на полу чуть поодаль. Казалось, что его тулуп и камзол сами собой шевелятся, озаряемые багровыми, как в преисподней, огнями.

И всё же – Алеша явственно ощущал боль в руках и ногах от впивавшегося в них железа. Чувствовал голой спиной шероховатую ржавую поверхность стола, который словно бы нагревался. И чуял густой, как овсяный кисель, смрад: вонь свернувшейся крови, едкий запах раскаленного железа, прогорклый дух много раз нагревавшегося масла. Еще с тех времен, когда он был поваренком, Алеша все эти ароматы помнил.