Дом чернокнижника - Алла Белолипецкая Страница 8

когда он будет извлекать его. И в итоге прорезал себе рукавицы и в кровь располосовал пальцы, когда его придерживал. Однако боли он почти не ощутил – то ли из-за холода, то ли из-за яростного возбуждения, охватившего его. Он вынул стекло и положил его плашмя на снег, в котором оно мгновенно утонуло. А потом взялся обеими руками за раму и, низко наклонясь, перелез через подоконник.

Конечно, внутри могли находиться люди – скажем, прислужники колдуна. Но, во-первых, Алеша не думал, что в такую стужу челядь станет ночевать в полуподвальной комнате с одинарными рамами в окне. А, во-вторых, на крайний случай он прятал под тулупом еще один предмет, позаимствованный из тайника мэтра: большой нож с зазубренным лезвием. Он как раз поместился во внутренний карман Алешиного камзола – длинный и узкий, словно его пришили именно для тайного ношения клинка.

Впрочем, пока что нож не понадобился ученику музыканта. Алеша огляделся по сторонам и потрясенно прошептал:

– Да он прямо собственную кунсткамеру обустроил! Вот для чего ему потребовалось, чтобы тут стоял холод!

Прежде Алеше довелось побывать в настоящей кунсткамере – петербургской, – когда он ездил в новую столицу вместе со свитой царевны Марьи. Но здесь, в доме немца-колдуна, в склянках плавали не уродливые мертворожденные младенцы, как в Петербурге, а части тел, явно откромсанные у людей взрослых и, скорее всего, живых: кисти рук, языки, вырванные с корнем глазные яблоки, какие-то багровые внутренности. Алеша совершенно точно опознал среди них одну человеческую печень и два сердце – догадался по их сходству с коровьими. До того, как Алешу сделали музыкантом, он служил поваренком на царевниной кухне.

Алеша увидел и всякую мертвую живность, плававшую в спирту: бугристых коричневых жаб, несколько черных переливчатых гадюк, крысу со взъерошенной мокрой шерстью и оскаленными зубами. Наверняка там было и иное зверье, да Алеше недосуг было всё тут разглядывать.

В красноватом свете неугасимой жаровни он увидел в углу на подставке шандал – с одной-единственной незажженной свечей. И рядом лежало огниво: кремень, кресало и трут. Ученик музыканта сграбастал всё это и шагнул к двери. Она даже не скрипнула – словно её петли смазали маслом нарочно для Алешиного дела. Дом чернокнижника будто поджидал гостя.

Алеша зажег свечу в шандале, поднялся на второй этаж и там, за первой же открытой им дверью, обнаружил трапезную Ивана Венедиктовича. Там, на резном буфете красного дерева, заискрился в свете Алешиной свечи большой хрустальный графин с прозрачным содержимым.

3

Четверть часа спустя Алеша считал свое дело сделанным. На душе у него от этого не полегчало – даже словно бы стало еще тяжелее. И виски сдавило еще сильнее. Но – ему пора было уносить ноги из дома Ивана Венедиктовича. Уходить тем же путем, каким он сюда пришел. Алеша приткнул страшную склянку мэтра, теперь – опустевшую, на стол в кунсткамере, заставленный всяческой диковинной посудой. Был уверен, что там её не отыщут. По крайней мере, не отыщут быстро – а только это ему и требовалось: немного времени про запас.

Деяние, которое он совершил в трапезной немца-чернокнижника, далось Алеше нелегко. И, пока он пробирался по дому обратно в кунсткамеру, одна часть его разума прямо-таки вопила от возмущения. Требовала, чтобы он вернулся и выплеснул за окошко содержимое хрустального графина, в который перекочевал яд из склянки мэтра Корнеля. Но другая часть Алеши – та, что хорошо помнила минувший день – делать этого решительно не желала.

Ну, и что с того, что отравленный шнапс мог выпить кто-то другой – не сам Иван Венедиктович? Если этот кто-то проживал с негодяем под одной крышей, прислуживал ему – так иной участи он и не заслуживал. С какой стати Алеша должен был этого кого-то жалеть? Разве этот неизвестный прислужник или гость колдуна пожалел бы мэтра, если бы с тем проделали то же самое, что и с майором Глебовым? Или – пожалел бы самого Алешу, если бы его до мяса исхлестали кнутом и швырнули потом в грязные сани, увезли бы в каземат? Алеша так не думал. Так что – тяжелый хрустальный графин, на котором изображен был плывущий лебедь, стоял сейчас на прежнем своем месте. Высыпанный в него желтый порошок растворился моментально – даже осадка не оставил.

– Что будет, то и будет, – прошептал Алеша. – Я не пойду на попятный. Мэтр, может, и пошел бы, а вот я не пойду.

И с этими словами он направился к окну с вырезанным стеклом, чтобы выбраться из «кунсткамеры» на улицу. Но – сумел проделать только половину пути.

Свечу он уже задул и вернул на полочку в углу – хотя и опустил в карман своего тулупа огниво, которое могло еще ему пригодиться. Но уголья в жаровне по-прежнему тлели. Так что окружающую обстановку Алеша мог видеть очень хорошо. Вот только – увидел он её вовсе не в красноватом свете, как до этого. Резко, без всякого перехода кунсткамеру вдруг заполнили отблески зеленоватых болотных огней. Точь-в-точь, как давеча – клавесинный ящик: перед появлением солдат в грязных ботфортах.

Алеша покачнулся – так резко ударило его дурное предчувствие. И ощутил, как задел плечом стеклянный шкафчик с колдовскими гнусностями, мимо которого он проходил, поглядел вбок, и – тут-то всё и началось. Иван Венедиктович устроил кунсткамеру на нижнем этаже своего дома явно неспроста. Он мог бы разместить её, скажем, под самой крышей, где её никто не увидел бы её с улицы. Ан нет – он выставил страшные экспонаты чуть ли не напоказ! Скорее всего, он и одинарные рамы оставил в её окне не просто так. Чернокнижник сотворил здесь ловушку с приманкой. И – ученик музыканта в эту ловушку угодил.

Глава 4. В ловушке

1

Алеша увидел, что банка со спиртом, где переливалась синюшной кожей отсеченная мужская рука, вдруг сама собой разлетелась на куски. Она даже не взорвалась – обратилась в осколки совершенно бесшумно. И только когда части банки посыпались на пол, раздался негромкий, почти музыкальный перезвон. Алеша не успел податься в сторону, и стеклянное крошево засыпало ему валенки, а вылившийся из банки спирт насквозь их промочил.

Однако вовсе не это заставило Алешу застыть на месте: его пригвоздило к полу неестественное, парализующее любопытство. И опять – всё Алешино существо словно бы распалось надвое. Первая – разумная – его половина потребовала: «Беги отсюда!» Причем потребовала она это голосом его бабки