Снег - Джон Краули Страница 2

Я всё ещё оставался её мужем, ближайшим родственником и наследником и, конечно, бенефициаром доступа в Компьютерный Парк. К счастью, услуги Парка включали в себя доставку её тела из морга в Гштаде и размещение в камере в Калифорнийском отделении Парка. Когда тело Джорджии прибыло на дирижабле в Ван-Найс, мне ничего не надо было делать, как только подписать бумаги. Представитель Парка был внимателен и объяснил мне, как я могу получить доступ к Джорджии, но я не хотел этого слушать. Думаю, я был всего лишь продуктом своего времени. Всё, что касается самого факта смерти, останков умершего и отношения к ним живых, казалось мне гротескным, постыдным и бесполезным. И всё, что побуждает к реакции на это, делает его ещё более гротескным и бесполезным. Типа – тот, кого я любил, умер, значит, я должен вырядиться клоуном, говорить задом наперёд и купить дорогую технику, чтобы загладить свою вину. Так что я просто вернулся в Лос-Анджелес.

Спустя год или чуть больше адвокат прислал мне несколько облигаций из каких-то банковских ячеек Джорджии, а также ряд её вещей и стальной футляр, обитый бархатом, в котором находился ключ с глубокими выемками с обеих сторон и головкой из гладкого пластика, как у ключа от дорогой машины.

***

Почему я пошёл в Парк в первый раз? Преимущественно от того, что я забыл о них. Получив этот ключ по почте, я словно наткнулся на пачку старых фотографий, которых в своё время не стал смотреть, но теперь они содержали в себе информацию о прошлом, которого уже не было. А я был любопытным.

Я очень хорошо понимал, что Парк с его концепцией доступа был, скорее всего, грубой шуткой над богатыми, сохраняя иллюзию, будто можно купить то, что нельзя купить, наподобие модной крионики тридцать лет назад. Однажды на Ибице мы с Джорджией повстречали немецкую пару, которая также заключила контракт с Парком. Их Оса парила над ними, словно телохранитель, и они постоянно испытывали застенчивость – было такое ощущение, словно они непрерывно репетировали шоу для своих потомков. Их смерть управляла их жизнями, делая их какими-то фараонами. Джорджия спросила, выгоняют ли они Осу из своей спальни? Или её присутствие, наоборот, возбуждает их, стимулирует продемонстрировать доказательства неумирающей любви и восхитительной страсти, которые должны увидеть еще не родившиеся?

Нет, смерть так обмануть нельзя, как и пирамидами и вечно повторяемыми мессами. Джорджию, спасённую от смерти, я не найду. Но у них были восемь тысяч часов моей жизни вместе с ней, которые хранятся куда более бережно, нежели в моей памяти; Джорджия не изгоняла Осу из своей – нашей – спальни, и она, которая никогда и ни для кого не играла, не собиралась играть и для Осы. И несомненно я ненароком тоже попадал в поле зрения Осы: из этих тысяч часов были и сотни моих часов. И я тогда начал представлять наличие некой проблемы для меня – что-то мне надо было выяснить, а также собрать и взвесить доказательства. Мне было тридцать восемь лет.

Тем летом я взял Разрешение на Проезд по Автомагистрали (старые РПА-карточки тех дней) у знакомого окружного юриста и поехал по прибрежной магистрали к Парку, расположенному в её конце. Ехал я в одиночестве над морем.

С внешней стороны всё выглядело как мирное деревенское итальянское кладбище – арочные ворота в центре, низкая оштукатуренная стена среди кипарисов, увенчанная урнами. На воротах находилась небольшая латунная табличка: ПОЖАЛУЙСТА, ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ СВОИМ КЛЮЧОМ. Ворота были открыты, но они вели не к квадратному участку с надгробьями, находившимися в тени, а к пандусу, ведущему куда-то вниз: верхняя часть кладбища была иллюзией – всё основное располагалось внизу. Стояла тишина, а точнее звучала еле слышная печальная музыка: нигде никого не было – то ли работники были где-то упрятаны внизу, то ли их вообще не было. На практике, конечно, концепция доступа оказалась очень простой. Даже для меня – абсолютного профана в информационных технологиях. Оса, безусловно, – наисовременнейшая вещь, но то, что получили мы, скорбящие, было самым обыденным – как домашнее видео, как старые бумажные письма, перевязанные ленточкой.

Дисплей у входа подсказал мне, в каком коридоре я найду Джорджию, а ключ открыл дверцу в небольшую комнатку, в которой находились средних размеров телевизионный монитор и два удобных стула. На тёмных стенах комнатки висели шоколадно-коричневые ковры. Также звучала тихая печально-приторная музыка. Джорджия находилась где-то поблизости – в стенах или под полом. Они не говорили мне раньше, что эта комнатка будет напоминать склеп. На контрольной панели телевизора был разъём для моего ключа и две продолговатые кнопки ДОСТУП и СБРОС.

Я сидел, чувствуя себя немного глуповатым и напуганным. Мне было как-то не по себе из-за чрезмерно нейтральной обстановки и простых на взгляд устройств. Я представил себе, как рядом со мной в других коридорах посетители общаются со своими умершими, что собираюсь сделать и я, и эти умершие что-то шепчут, плача, им под эту печальную музыку. Я мог бы увидеть и услышать что-то подобное, но ничего я не видел и не слышал. Я повернул ключ в замке зажигания, и экран загорелся. Тусклый свет в комнатке стал ещё тусклее, а фоновая музыка умолкла. Я нажал ДОСТУП – очевидно, это был следующий шаг. Безусловно, все эти действия мне разъясняли ещё тогда, когда гроб с телом Джорджии выгружали на причале дирижаблей, но я тогда ничего из этого не слушал. А на экране она повернулась и посмотрела на меня – конечно, не на меня, хотя я и вздрогнул и перевёл дух – а на Осу, которая наблюдала за ней. В этот момент она что-то говорила и жестикулировала. Где? Когда? … или положите это на одну карту с остальным, сказала она, повернувшись обратно. Кто-то что-то сказал ей, она ответила, замерев в неподвижности. Оса повторила её движения, снимая, словно любительской камерой. Белая комната, солнечный свет, плетёная мебель. Ибица. На Джорджии открытая хлопчатобумажная блузка. Со стола она взяла лосьон, налила себе немного на руку и намазала на свою покрытую веснушками грудь. Малозначащий разговор о том, чтобы что-то положить на карту, продолжился, но вскоре прекратился. Я осматривал комнату, размышляя в какой конкретно год и в какую пору года я попал. Джорджия сняла блузку. Её маленькие округлые груди нежно дрожали, увенчанные большими, похожими на детские сосками – такая грудь у неё была в сорок лет. Она вышла на балкон, и Оса вылетела за