Скиталец: Возрождение - Дмитрий Лифановский Страница 2

Олег фыркнул, бросив на меня быстрый взгляд. Уголки его губ дрогнули — то ли от обиды, то ли от сдержанной улыбки. Он отвернулся, отряхивая рукав, будто кумыс на мундире был важнее разговора. Но я знал, что он услышал.

Абылай, наблюдавший за нами, покачал головой, и в его глазах мелькнула тень суровой насмешки, как у человека, который видел слишком много, чтобы верить в идеалы. Он откинулся на подушки и заговорил, медленно, с хрипотцой:

— У юности сердце вперед разума бежит, — хан с доброй усмешкой прищурился и покачал головой, но голос его, тем не менее, оставался холоден и тверд. — Послушай меня, юный Лодброк, в степи нет места для слабости. Культ — это не просто зараза, это отравленный нож в грудь всему, что нам дорого. Они режут своих, льют кровь ради Эрлика, и, думаешь, их можно урезонить допросами и тюрьмой? — он коротко хмыкнул, будто сама мысль была нелепой. — Оставишь одного — и завтра он заразит десятки. Я не жалею ничего и никого, когда речь идет о выживании степи. Если надо вырезать один гнилой род, чтобы спасти целый народ, я сделаю это, и рука не дрогнет. Жестоко? Да. Но иначе мы все сгинем. Поживи с моё и поймёшь: в степи правит не справедливость, а сила.

Олег опустил взгляд, пальцы замерли на чаше. Он молчал, но было видно, что слова хана задели его. Абылай махнул рукой, будто отрезая лишние споры, и добавил уже мягче, но с той же непреклонностью:

— Учись, княжич. Сердце держи открытым, голову холодной, и всегда думай, как сохранить свой народ, а не как его пожалеть. Это тяжело. Очень тяжело, — Абылай покачал головой, уголки белых, обветренных губ опустились. — Я стал ханом, когда был чуть старше тебя. И первое, что сделал — казнил почти всех сподвижников моего отца. Людей, которых знал с младенчества, которые качали меня на руках, были рядом, когда я впервые сел на коня, ставили мне руку, когда я учился ратному делу.

Олег вздрогнул и посмотрел на хана. В глазах парня плескались ужас, неверие, презрение и непонимание.

— И не смотри на меня так, — хан слегка усмехнулся, мазнув по княжичу холодным взглядом, — это была необходимость. Нойоны решили, что их близость ко мне, к моему роду, дает им право управлять Великим ханом. Они ошиблись. За это и умерли. Предайся я тогда чувствам, послушай сердце, а не разум, степь бы на долгие годы погрязла в кровавой распре…

Абылай замолчал, погрузившись в мысли. Я взглянул на Олега. Парень сидел, опустив голову, нервно крутя в пальцах опустевшую пиалу. Добавлять что бы то ни было к озвученному бессмысленно. Хан сказал всё, что нужно, пускай княжич подумает, осмыслит, а не поймет, так жизнь сама научит его лучше любых слов.

Я посмотрел на Абылая:

— Пограничье поддержит тебя, Великий хан! Все, поклоняющиеся Эрлику будут беспощадно уничтожаться. Но в первую очередь надо разобраться с эллинами. Пока вокруг полыхает война, все наши планы — пустое сотрясание воздуха.

— Император труслив, а Империя не та, что раньше, — усмехнулся хан, — мы выступим, едва просохнет степь…

Я услышал за спиной шаги. Лёгкие, осторожные, слегка неровные, следствие едва заметной хромоты от ожогов, которые всё ещё давали о себе знать. Гитара замерла в моих руках, струны издали последний вздох.

— Не останавливайся, играй, — Анастасия скользнула в стоящее рядом кресло и со злым вызовом, рукой, затянутой в шелковую перчатку, откинула скрывающую лицо черную вуаль. Её голос был тихим, но в нём уже не было той слабости, что мучила её в первые дни после ранения. Карл сделал своё дело: ткани регенерировали, боль ушла, но шрамы… Шрамы остались. Толстые, бордовые рубцы, сплетающиеся в узлы на щеке и плече. И прикрытая черной лентой пустая глазница.

Пальцы вновь запорхали по струнам, выводя затейливую мелодию — старую, как мои скитания, легкую, как теплый степной ветерок, немного грустную и в то же время жизнеутверждающую. Гениальное произведение, уже не помню, в каком из миров я его подобрал. Настя поджала стройные ноги под себя и застыла, чуть сгорбившись, вжавшись в мягкую спинку. Тонкие руки легли на складки платья. Игра теней от пламени камина превратили лицо девушки в гротескную маску обворожительно прекрасную с одной стороны и уродливо ужасную с другой. Уцелевший глаз блестел в свете огня из-под цвета воронова крыла челки дорого парика, а губы скривились в злой насмешливой ухмылке.

— Кто бы мог подумать? Ярл Рагнар, суровый воин, покоривший вольнолюбивое Пограничье своей необузданной яростью, наводящий ужас на врагов и друзей, прозванный Кровавым, и вдруг на тебе — менестрель-виртуоз, — она покачала головой, и в голосе мелькнула неожиданная нежность, смешанная с иронией.

— Виртуоз? — я хмыкнул, не отрываясь от струн, — Не преувеличивай. Просто старая привычка, помогающая думать.

— В Константинополе, при императорском дворе, я слышала исполнителей гораздо хуже, мнивших себя великими.

Я усмехнулся, качнув головой:

— Ну, раз я лучше столичных павлинов, то, может, мне в Константинополь податься? — сказал я, слегка усмехнувшись. — Хотя нет, тамошние интриги и без того тошнотворны. А ты сидишь с такой улыбкой, будто готовишься подсыпать мне яда. Опять накатило?

Единственный глаз девушки блеснул влагой, она тут же отвернулась, закусив губу, но быстро справилась с собой.

— Накатило? — её голос был тихим, с горькой иронией. — О, Рагнар, ты недооцениваешь имперскую выучку. В гинекее нас учили быть безупречными — красота, ум, яд в словах. А теперь… — она грустно усмехнулась. — Порченый товар. Вести о моем уродстве наверняка уже достигли Империи. Знаю, ты не оставишь меня — ты не из тех, кто бросает своих. И Рогнеда с Натальей такие же. Но я смотрю на эти шрамы и думаю: вот оно, моё новое «Я». И, знаешь, иногда мне это даже нравится. Как будто я сбросила маску куклы. Глупо, да?

Я отложил гитару, придвинулся ближе и накрыл её ладонь своей:

— Ты выстояла против чёрного пламени, Настя. Спасла нас. Эти рубцы — не порча, а твоя победа. Константинополь пусть шепчется — плевать на их ядовитые языки. Ты еще гордо пройдешь по императорскому дворцу, и злоязыкие матроны с высокомерными патрикиями склонят перед тобой головы, не смея произнести ни слова.

Она снова фыркнула, но улыбка стала теплее, почти