Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль Страница 2

Я поднял руку.

— Это не всё, — сказал я. — Это даже не главное.

Площадь замерла с открытым ртом. Дети рядом со мной вытянулись в струну, потому что поняли, что сейчас будет про них, ещё не понимая, что именно.

Я кивнул дьяку. Тот с помощниками уже разложил на возке своё хозяйство. Книга легла раскрытая, писарь растёр чернила, второй держал наготове песочницу. Дьяк поднял на меня вопросительное сухонькое лицо.

— Пиши, — сказал я. — Волею владельца вотчины и по государеву дозволению. В род Вевериных, в законные наследники.

Я повернулся к своей ораве.

Они смотрели на меня снизу вверх. Тимка уже догадался, у него отвисла челюсть. Маша ещё нет, она держала Гришку за руку и хмурилась, честно пытаясь понять взрослые слова.

— Дети, — сказал я, и голос пришлось подровнять, потому что он поехал. — Подходить по одному. Дьяк будет спрашивать имя. Называете своё и добавляете мою фамилию.

Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит под писарем возок.

— Веверины вы теперь, — сказал я. — Ну? Кто первый?

Первым, конечно, пошёл Гришка.

Он не пошёл даже, а вышел строевым шагом, как на этап турнира, задрал голову к дьяку и снял колпачок. Сам догадался, что перед книгой надо без колпачка.

— Имя? — спросил дьяк.

— Григорий, — отчеканил Гришка. И добавил, распробовав: — Григорий Веверин.

Дьяк заскрипел пером. Площадь смотрела молча, как ложатся в княжескую книгу буквы, и когда дьяк присыпал строку песком, Гришка привстал на цыпочки, проверяя, всё ли правильно написали. Потом повернулся к площади и поднял колпачок над головой, как знамя.

— Папка-а! — заорал он и бросился ко мне обниматься.

Слободка грохнула.

— Следующий!

Дальше пошло чередой. Тимка назвался с таким лицом, будто примерял корону: «Тимофей Веверин». Голос у него на фамилии дал петуха, чего он, надеюсь, сам не услышал. Петька с Сёмкой подошли парой и парой же были отправлены обратно, потому что по одному. Сенька сказал своё имя шёпотом, и дьяку пришлось переспрашивать трижды. Антон дожевал, вытер рот рукавом и назвался степенно, по-хозяйски. Лёшка и Федька, для разнообразия, не спорили.

Последней шла Маша.

Она подошла к возку, сжав кулачки, и остановилась. Посмотрела на дьяка, на книгу, потом обернулась на меня.

— А девочек тоже можно? — спросила она тихо. — В род?

Площадь притихла. Я присел перед ней на корточки.

— В наш — можно. В нашем роду главней всех девочки. Спроси у Вари.

Маша посмотрела на Варю. Варя стояла белая, с мокрыми глазами, и кивнула ей. Маша выдохнула, повернулась к дьяку и сказала звонко, на всю площадь:

— Мария Веверина!

И вот тут Слободка заорала так, как не орала даже на грамоте. Бабы у рядов ревели в голос, не скрываясь. Сидор гулко сморкался в кулак. Даже писари заулыбались, а дьяк, дописав, разгладил страницу ладонью с неожиданной бережностью.

Вот и стена встала. Орущая и гомонящая стена, которая обнимала меня со всех сторон. Даже Варя присоединилась.

Я выпрямился и нашёл глазами Макара.

Он стоял там же, у рядов, руки в карманах, и смотрел на возок с книгой. Лицо у него было спокойное, но я слишком хорошо знал эту породу спокойствия. Так стоят у чужого окна, за которым тепло.

Я подошёл. Говорить старался тихо, только для нас двоих.

— Макар. Место в книге есть.

Он мотнул головой раньше, чем я договорил.

— У меня род свой. Дед. — Он сглотнул. — Харчевня наша его имя носила. Если я его брошу, оно совсем умрёт. Понимаешь?

— Понимаю. Поэтому не тяну, а предлагаю. — Я помолчал. — Имя деда — твой корень, его бросать нельзя, тут ты прав. Но подумай на досуге: бывает, что у человека два корня, и дерево от этого только крепче. Книга никуда не уедет. Решишь — скажешь. Не решишь — ничего между нами не поменяется, ты мой, с книгой или без.

Макар смотрел в сторону. Желваки у него ходили.

— Подумаю, — выдавил он наконец.

— Больше ничего и не прошу.

Я хлопнул его по плечу и вернулся к возку, где меня ждало последнее дело.

Я заказал у Сидора кое-что. Заранее заказал. Кузнец подал мне его через головы. Я развернул холстину на возке, рядом с метрической книгой.

Передо мной лежали ножи. Сидор делал их по моим чертежам: клинки по руке каждого, рукояти подогнаны, у Гришкиного лезвие короче и легче, у Тимкиного шире, под тесто. На каждой рукояти латунная пластинка, а на пластинке — виверна с вывески трактира.

— Так, — сказал я. — Записанные! Подходить по одному, второй раз!

Дети, уже понявшие, что сегодня можно всё, подлетели мигом. Я вручал каждому нож в руки, рукоятью вперёд, как передают инструмент мастеру, и говорил каждому одно и то же, потому что важное не грех повторить каждому отдельно:

— Это не игрушка и не оружие. Это твоё ремесло и твоя свобода. Человек с ремеслом в руках ни у кого ничего не просит. Береги, точи, работай.

Тимка принял свой нож двумя руками и на секунду сделался старше лет на пять. Маша прижала свой к груди, спохватилась и взяла правильным хватом, как учили на кухне. Гришка проверил заточку на ногте, солидно кивнул Сидору через площадь, и Сидор, здоровенный мужик, приосанился, как мальчишка.

Оболенский стоял у возка и наблюдал за всем этим с нечитаемым лицом. Потом наклонился ко мне.

— Знаешь, Веверин, — сказал он вполголоса, — я в этой должности чего только не видел: заговоры, перевороты, отравления. А вот чтобы боярский род строили из беспризорников — впервые.

— Привыкай, — сказал я. — Дальше будет интереснее.

— Вот этого я и боюсь, — сказал глава Тайного Приказа, но мне показалось, что в его голосе не было ни капли страха.

Вечером трактир не работал.

На двери висела табличка, которую Тимка выпросил написать лично: «Закрыто. Семейное дело». Ниже Гришка приписал своей рукой: «Все вопросы завтра», — и это была уже чистая самодеятельность.

Столы мы сдвинули в один длинный. Пахло так, что запертая дверь казалась издевательством над городом.

Гости собрались к сумеркам, все свои.

Святозар прибыл первым с бочонком мёда под мышкой, который нёс сам, отмахнувшись от слуги. Старый князь с порога загудел, что в кои-то веки его зовут не решать дела, а есть, и что за это он готов пожаловать мне ещё одну грамоту. Ярослав вошёл следом, и я в который раз