Мачеха для маленькой княжны, или Ты (не) станешь злодейкой (СИ) - Кира Стрельнева Страница 4

К вечеру Геринг стоял у окна кабинета, глядя на ночной Берлин. Его власть укреплялась, но оставалась хрупкой. Слишком многие всё ещё помнили Гитлера, слишком многие сомневались в нём. Он должен был действовать быстро, чтобы никто не успел объединиться против него.

Его размышления прервал адъютант, вошедший с запечатанным конвертом.

— Герр генерал-полковник, — сказал он. — Срочное сообщение из Лондона. Наш человек сообщает, что британцы хотят встречи. Они выражают интерес к сотрудничеству.

Геринг взял конверт. Британцы? Это было неожиданно, но не удивительно. Он знал, что Лондон следит за событиями в Германии. Возможно, они видели в нём более удобного партнёра, чем Гитлер. Но он также понимал, что доверять им нельзя. Если британцы предлагают диалог, это значит, что они хотят чего-то взамен.

— Хорошо, — сказал он. — Подготовь ответ. Мы согласимся на встречу, но на наших условиях. И держи это в тайне.

Адъютант кивнул и вышел. Геринг открыл конверт, пробежал глазами текст. Британцы намекали на экономическую поддержку в обмен на «стабильность в Европе». Это было заманчиво, но опасно. Геринг понимал, что любой намёк на сотрудничество с Западом может быть использован его врагами внутри рейха. Но без внешней поддержки его положение будет уязвимым.

Он отложил письмо и вернулся к окну. Берлин спал, но Геринг чувствовал, что его игра только начинается. Он должен был укрепить власть внутри страны, нейтрализовать врагов и маневрировать на международной арене. Его амбиции были безграничны, но он знал, что один неверный шаг может стоить ему всего.

Глава 2

Кэндзи Ямада сидел за массивным столом в своём новом кабинете главного редактора «Асахи Симбун». Помещение, ещё недавно принадлежавшее Исикаве Таро, казалось слишком просторным, почти чужим. Тёмные деревянные панели на стенах поглощали свет, а высокие окна пропускали мягкое сияние токийского вечера, где огни Гиндзы мерцали, словно далёкие звёзды. Исикава ушёл внезапно, объявив, что переходит в издательство в Осаке, где ему якобы предложили спокойную должность с хорошим окладом. Кэндзи не верил в эту историю. В редакции шептались, что Исикава сбежал, почувствовав, как Токио становится опасным местом для тех, кто слишком много знает. Уход Исикавы сделал Кэндзи главным редактором — не из-за амбиций, а потому, что он оказался единственным, кто не вызывал подозрений у новых властей. Его молчание о Сато Харуки и статье, которую он так и не опубликовал, стало пропуском на эту должность. Кэндзи не чувствовал триумфа, но и страха перед генералом Накамурой у него не было — лишь осторожность, вызванная вниманием властей, которое теперь, с его новым положением, стало неизбежным.

Кабинет был тихим, лишь из общего зала доносился приглушённый стук пишущих машинок. На столе лежали кипы бумаг: репортажи о местных фестивалях, заметки о новых кафе в Гиндзе, письма читателей с жалобами на шум трамваев или похвалами за статьи о храмах. Кэндзи погружался в работу с удовольствием, редактируя тексты молодых журналистов, добавляя детали, чтобы оживить их сухие строки. Он писал заметки о постановках в театре или о рынках в Асакусе. Эти задачи, хоть и казались мелкими на фоне происходящего в стране, приносили ему удовлетворение. Он находил в них порядок, которого так не хватало в Токио. Взрывы в штабе Квантунской армии и Кэмпэйтай, о которых говорили шёпотом, изменили город. Улицы, прежде полные смеха и суеты, стали тише. Прохожие избегали долгих разговоров. Но Кэндзи был доволен своей ролью в новой Японии — он делал то, что умел, и делал это хорошо.

Он поручил одному из журналистов написать о фестивале фонарей в Уэно, где тысячи бумажных светильников озаряли ночь, создавая завораживающее зрелище. Другому дал задание описать открытие нового рынка в Синдзюку. Сам Кэндзи взялся за статью о театральной постановке в Гиндзе, где режиссёр переосмыслил классическую пьесу, добавив в неё современные нотки. Он описал, как актёры двигались по сцене с грацией, а зрители аплодировали, забыв о тревогах внешнего мира. Работа текла плавно, и Кэндзи чувствовал себя в своей стихии. Читатели присылали письма, хваля репортажи за их живость, и это укрепляло его уверенность. Он не хотел быть частью чьей-то игры, и его нейтральность была способом сохранить независимость.

Генерал Накамура, чьё имя теперь звучало повсюду, стал фигурой, нависшей над Японией. Его операция по устранению милитаристов, начавшаяся с тех кровавых взрывов, продолжалась с неумолимой силой. Аресты следовали один за другим: офицеров, заподозренных в радикальных взглядах, выдергивали из домов посреди ночи. Их семьи оставались в слезах, а документы, письма и дневники конфисковывались, чтобы найти доказательства их связей с кругами, выступавшими за войну с Китаем, СССР или США. Чёрные машины с рёвом моторов мчались по узким улицам, поднимая пыль и пугая прохожих. Кэмпэйтай, некогда внушавшая ужас, была обезглавлена. Новые офицеры, лояльные Накамуре, занимали ключевые посты, а те, кто поддерживал Тодзио или Кадзивару Сигэо, либо оказывались в тюрьмах, либо отправлялись в отдалённые гарнизоны, где их ждала незавидная судьба. Ходили слухи, что некоторые исчезали без следа. Накамура, обосновавшийся в здании Генерального штаба, выполнял грязную работу, очищая армию и военную полицию от тех, кто мог угрожать стабильности империи. Его действия поддерживал император, но даже в редакции Кэндзи слышал шёпот о том, что генерал балансирует на краю. Никто не знал, как долго он останется у власти и что будет, когда его миссия завершится.

Кэндзи держался в стороне, запретив своим журналистам писать о политике или армии. Он отдавал предпочтение нейтральным темам: школы, фестивали, цены на рис. Это был его способ оставаться незаметным для властей, чьего внимания он опасался. Не то чтобы он боялся Накамуру — генерал казался ему далёкой фигурой, занятой своими играми, — но Кэндзи знал, что любое лишнее слово может привлечь ненужные взгляды. Он хотел, чтобы «Асахи Симбун» оставалась просто газетой, рассказывающей о жизни Токио, а не инструментом чьих-то амбиций. Его работа приносила ему удовлетворение, и он не собирался позволить кому-то это изменить.

В тот вечер, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а Гиндза зажглась огнями, в дверь кабинета постучали. Кэндзи отложил ручку и поднял взгляд. Вошёл Такаги Рё. На нём был тот же тёмный костюм без галстука, а в руке — та же трость. Его появление не было неожиданностью — Кэндзи знал, что люди Накамуры рано или поздно придут. Он кивнул, приглашая Такаги сесть.

— Ямада-сан, — начал