Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор Страница 42

– Я понимаю, – не поднимая глаз, сказал Илья. Уши его горели.

– Вот и слава богу, – торопливо сказал Митро, вставая. – Значит, договорились.

Из угла за ними со страхом следила Варька. Илья не замечал ее взгляда. Он подождал, пока Митро уйдет, посидел еще немного, глядя в пол и слушая радостный шум, поднятый цыганами и гостями. Затем поднялся и, неловко споткнувшись на пороге, вышел.

…На темной Живодерке не было ни одного прохожего. К ночи сильно похолодало, ледяной ветер заметался между домами, загудел в черных ветвях ветлы. По небу неслись лохматые обрывки туч. Иногда между ними проглядывало пятно луны, и сугробы вдоль заборов подергивались мертвенно-серым светом. К воротам цыганского дома прижался занесенный снегом экипаж князя Сбежнева. Кучер Потапыч, дожидаясь господ, то и дело отлучался от лошадей в питейное заведение в конце улицы. В очередной раз сбегав «за подогревом», Потапыч ожесточенно заплясал камаринского вокруг саней, хлопая рукавицами и на все лады проклиная и господ, и цыган. Вокруг не было ни души, ветер задувал ему за овчинный воротник, сверху насмешливо смотрела луна.

Неожиданно в доме хлопнула дверь, вторая, третья. Загремели сапоги в сенях, входная дверь распахнулась, во двор вылетел молодой цыган и, к величайшему изумлению Потапыча, повалился на колени прямо в снег. Кучер торопливо спрятался за санями, замер. Прошла минута, вторая. Цыган не двигался, Потапыч тоже боялся шевельнуться. Из дома доносились смех, гитарная музыка, поющие голоса. Луна вновь скрылась за тучей, и стало темно. Кучер потопал валенками. Осторожно позвал:

– Эй, сердешный…

Тот не услышал. Налетевший ветер взлохматил его волосы. Отняв ладони от лица, цыган подхватил горсть снега и принялся торопливо, жадно глотать его, что-то хрипло бормоча при этом. От такого зрелища Потапыч протрезвел окончательно. Сообразив, что парень пьян, а не замерзать же во хмелю божьей твари, пусть она даже и цыганских кровей, он решительно полез из-за саней. Но совершить богоугодное дело Потапыч не успел. Снова хлопнула дверь, и по крыльцу сбежала девчонка-цыганка. В свете луны мелькнула растрепавшаяся прическа, шаль, некрасивое глазастое личико. Повалившись в снег рядом с цыганом, девчонка обхватила его за шею, что-то взахлеб залопотала по-своему. Цыган, зарычав, толкнул ее так, что она кубарем отлетела в призаборный сугроб. Потапыч уже и не знал, что делать: бежать спасать девчонку, звать будочника или вовсе уносить ноги. Но цыган вдруг начал подниматься. Медленно, словно на дворе не стоял лютый холод, он стряхнул с себя снег, подошел к сугробу, помог подняться девчонке. Вдвоем они пошли к дому. Тяжелая дверь захлопнулась за ними, и на дворе вновь стало темно. На всякий случай Потапыч подождал еще немного. Затем вздохнул, перекрестился, задумчиво задрал голову, ища на небе луну. Прошло несколько минут, прежде чем кучер понял: ноги сами собой вновь понесли его к кабаку.

Глава 7

– Ну что ты, любезный, обманываешь меня? При чем тут зубы, если по бабкам видно – твоему одру лет десять? И к тому же, что это за наросты у него под глазами? Еще не хватало, чтобы боевой кавалерийский конь страдал одышкой.

Сгрудившиеся вокруг зрители грохнули. Пегому жеребцу было не десять лет, а все шестнадцать, но Илья не повел и бровью. Он стоял возле своего «товара» во всеоружии: сдвинутая на затылок мохнатая шапка, перехваченный по талии веревкой зипун, кнут с махром, угрожающе торчащий из валенка, и презрительное выражение лица. Он даже не моргнул, когда молоденький офицерик с важным видом полез под брюхо лошади.

Зимний день перевалил на вторую половину, белесое солнце падало за башни Серпуховского монастыря, в воздухе мелькали редкие снежинки. Несмотря на нешуточный мороз, Конная площадь была полна народу. Повсюду толпились барышники и покупатели, носились цыгане, орали татары, разгружали обозы солидные деревенские мужики, стояли лошади, мешки с овсом, возы сена, рогожные кули, сани и розвальни, голосили сипло торговки сбитнем и бульонкой, сновали оборванные мальчишки, вездесущие воробьи выхватывали зерна овса прямо из-под лошадиных копыт. Все это галдело, свистело, спорило до хрипоты, нахваливало товар, кричало «Держи вора!», толкалось, бранилось и размахивало кнутами. Гам стоял невероятный.

– Да что вы его латошите, ваше благомордие? – поморщился Илья. – Вы животину не латошьте попусту, а глядите по-умному, с головы до хвоста. Душу положу – молодой конь. Вот гляньте сюда, в зубки. Ах ты, мой красавец, умница, золото неразменное, дай зубки, зубки покажь барину… Красота какая, ваша милость, сам бы ездил, да денег надо, на прокорм семьи продаю! Видите – ямки в зубах? У старого коня такого не бывает, у одров зубы гладкие, стертые. А у моего – глядите! Воз свеклы в такие ямы свалить можно!

Офицерик с серьезным лицом засунул кулак в пасть лошади. Илья, придерживая голову пегого, небрежно наблюдал за этим процессом. Насчет зубов он был уверен: вчера с Ванькой Конаковым и дядей Васей они битый час выдалбливали жеребцу зубы стамеской. Дело было долгое, но возиться, безусловно, стоило. «Комар носа не подточит, чавалэ!» – радовался дядя Вася, любуясь на результаты своих трудов. Оставались сущие пустяки: вставить одру рожки в уши «для торчания», кое-где подчистить шерсть, навести печеной репой белые пятна, подчистить ваксой растрескавшиеся копыта, – и сегодня с утра Илья вывел на продажу упитанного веселого конька пегой масти в звездочках. Вдобавок повезло с покупателем: после часа стояния на морозе без почина подошел совсем зеленый кавалерийский офицерик в потрепанной шинельке, с двумя сотнями рублей в кармане и твердым желанием купить «на грош пятаков». Подобных намерений Конная площадь не прощала. Вокруг офицера и цыгана с «задошливым» конем уже столпился народ. Бывалые барышники втихомолку посмеивались в бороды, глядя на то, как Илья с Живодерки «работает военного». После первых пяти минут торга и Илья, и зрители убедились в том, что в лошадях мальчишка ничего не смыслит.

– Послушай, цыган, имей же совесть наконец! – кипятился офицерик, дергая фыркающего доходягу за ногу. – Посмотри на его бабки!

– А чего «бабки»? – обиделся Илья. – Самые что ни на есть распрекрасные! У билирины Садовской в тиятре таких ножек не увидите! А что малость бухлые, так это для устойчивости, вам же легче будет, не сбрыкнет вашу милость набок при всем параде да при начальстве! Вот помяните мое слово, барин, вы у меня после этого золотенького всю жизнь покупать станете! Даже когда генералом заделаетесь, Илью вспоминать будете! Эх, ваше благомордие, для вас, как для брата родного, стараюсь, товар со всех сторон показываю, а вы… Сто пятьдесят.