Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор Страница 92

– Господи, спаси и сохрани… Илья, ты спишь?

Он молчал, не открывая глаз. Дождался, пока Феска выйдет, и, встав с кровати, снова открыл окно. Ставень, чтоб не стучал, прижал валяющейся на подоконнике ржавой подковой. На уличную пыль тяжело упали первые капли. Туча зашевелилась, грохнула, полоснула синей, яркой вспышкой – и полило как из ведра.

Илья высунулся в окно. Холодные капли захлестали по его разгоряченному лицу. От свежести воздуха перехватило дыхание. Илья потянул ноздрями, зажмурился, улыбнулся. Сердце защемила сладкая тоска. Неутолимая, не прошедшая за полгода тоска по кочевью. Целый день он думал о том, что снова вернется в табор, и сейчас, глядя на струи дождя, снова и снова представлял себе скрипучие кибитки, шатры, усталых лошадей, смуглые лица цыган… Внезапный скрип открывшейся двери вернул его в действительность, и Илья едва успел отскочить от окна. Закрыть его не осталось времени, но вбежавшая в горницу Феска даже не заметила этого.

– Илья! К тебе тут…

Она не договорила. В горницу, отстранив ее, быстро вошла Настя. Она была в своем простом черном платье, без шляпы, без шали. Капли дождя сбегали по ее лицу. Илья был захвачен врасплох, но все же заметил, как страшно, до черноты, Настя похудела и осунулась. Ее глаза, обведенные сизыми кругами, казались еще огромнее. Она сделала несколько шагов, оставляя за собой мокрые следы. Шепотом выговорила:

– Живой… Слава богу, живой… – опустилась на пол и заплакала.

Илья молча стоял и смотрел на нее. В дверях с открытым ртом застыла Феска. Илья поднял на нее тяжелый взгляд. Цыганка охнула, перекрестилась и кинулась в сени.

– Что ты… встань… Зачем? – наконец с трудом выговорил он. Нагнулся, подавая руку. Настя судорожно уцепилась за нее, и Илья заметил, что она дрожит. – Мокрая вся… Простудишься… – Он отчаянно огляделся, увидел на спинке стула Варькину шаль, набросил ее на плечи Насти. Получилось неловко, шаль соскользнула на пол, но Настя не заметила этого, а Илья не осмелился поднять.

– Да… Тебе легко говори-ить… – Плечи Насти мелко вздрагивали. – А мне, мне что было думать? Тебя нет, Варьки нет… Митро ходит и молчит, ходит и молчит, бессовестный! Что мне было делать? День, другой, третий… А утром Митро с Кузьмой шептался, я слышу – говорят: «Убили»… Как я побежала, как кинулась…

– К Митро?

– Нет… Из него клещами ничего не вытянешь! – Настя попыталась улыбнуться, но губы дрожали, и она уткнулась лицом в ладони. – К Кузьме. Плакать начала, просить. Он маленький еще, врать не выучился. Он мне и сказал, где ты… Рассказал…

– Что рассказал? – глухо спросил Илья. В висках застучала кровь. Он стоял у окна и смотрел на держащую ставень ржавую подкову так, будто отродясь не видал подков. Не поднимая глаз, чувствовал Настин взгляд.

– Не бойся, ничего не рассказал. Только я ведь и сама не дура. Не думай, мне все равно. Ты мне не муж, не жених. До твоих… тайн… мне никакого дела нету.

– Раз никакого – что ж прибежала?

– Сама не знаю. Испугалась. – Настя вымученно улыбнулась. – Как подумала, что не увижу тебя больше…

– Ты же замуж идешь. Все равно бы больше не увиделись.

– Это другое. Так бы я хоть знала, что ты живой.

Илья нахмурился. Сделал несколько шагов по комнате, запустил пальцы в волосы. Настя, сжавшись на кровати, молча смотрела за него.

– Нас Феска видела, – наконец сказал он. – Думаешь, она молчать будет? Что теперь про тебя цыгане подумают, знаешь? Цыганка перед свадьбой через весь город к другому мчится…

– Не твоя печаль! – резко сказала Настя. – Никак не пойму – что ты так боишься за меня-то? Тебя послушать – так уж большей шлюхи, чем я, и на свете нет.

Ему словно плеснули в лицо кипятком. Илья замер у окна, тяжело опершись обеими руками на подоконник. Глядя на ползущие по мокрым листьям сирени капли, спросил:

– Хоть когда-нибудь простишь меня?

– Иди сюда.

Он медленно подошел. Опустился на колени у кровати, уткнулся лицом в протянутую ему мокрую ладонь.

– Дурак… – низким, чужим голосом сказала Настя. – Боже правый, ну что за дурак…

Он молчал. Только вздрогнул, когда ладонь Насти легла на его голову. С трудом проглотив вставший в горле ком, выговорил:

– Я только четвертого дня узнал… Когда котляре тебя сватали… Что ты… что князь… что ничего… Мне Стешка сказала.

– Знаю. Она и мне сказала. И сказала еще, что ты ко мне под ружьем не придешь. Потому что гордый очень. А я, видишь, не гордая, сама пришла.

– Это не из гордости, – хрипло сказал Илья. – Как бы я к тебе явился… после всего? Пойми ты, я бы со стыда подох…

Настя молчала, гладя его по голове. Чуть погодя тихо сказала:

– Только ты меня теперь пусти, мне домой надо. Через час платье привезти должны.

Илья вскочил. Встал перед Настей, скрестив руки на груди. Сурово сказал:

– Никуда не пойдешь.

– Это почему же… – начала было Настя, но он перебил ее:

– Не пойдешь за котляра, и все! Я сам тебя возьму! Ты мне первому обещала! Думаешь, выпущу тебя? Да кричи хоть в полный голос – никто не услышит! Выдумали – за котляра в табор… Да он по-цыгански-то толком говорить не умеет!

– А ты меня куда повезешь? Не в табор?

– Сравнила тоже – наш табор и ихний…

Илья сел рядом с Настей на смятую постель. Осторожно, еще боясь, обнял ее за плечи. Она сама подалась к нему, и мокрая, тяжелая коса упала в его ладонь. Илья приподнял за подбородок бледное, с закрытыми глазами лицо Насти.

– Любишь меня?

– Люблю.

– Не шутишь?

– Шучу, играю! – сердито сказала она, открывая глаза. Всхлипнув, взялась пальцами за голову. – Как ты мне надоел, Илья… Неужто таборные все такие? И за какой грех мне тебя бог послал? Может быть…

Илья не дал ей договорить. Вскочил и бросил на колени Насти скомканную шаль.

– Идем!

В кухне Феска, склонившись над деревянным корытом, стирала белье. Увидев выходящих из горницы Илью и Настю, выпрямилась, потерла поясницу.

– Что – договорились, голуби?

– Подслушивала, зараза? – пробурчал Илья.

Настя улыбнулась:

– Да… уезжаем.

– Поесть не хотите перед дорогой?

– В таборе поедим. – Илья протянул Феске серебряный рубль. – Ты, ромны, не говори своим. Незачем.

– Без тебя знаю. – Феска подбросила рубль на ладони и, помедлив, вернула Илье. – Лучше жене кольцо купи. Должен же ей от тебя, дурака, хоть какой-то барыш быть.

Настя прыснула. Илья нахмурился было, но Феска уже метнулась в горницу и через минуту вернулась оттуда с шелковым платком. По красному полю рассыпались белые розы.

– Вот повяжись, коль мужняя жена. Не думай, новый.

– Завтра повяжется, – сказал Илья.

Настины скулы порозовели. Она смущенно поклонилась Феске: