Твои валентинки - Анастасия Стер Страница 64

Вот что внушала мне мама с того самого момента, как усадила меня за пианино в пятилетнем возрасте. Имея инженерный склад ума, она не воспринимала музыку как искусство, скорее, видела в ней сложный алгоритм, требующий тщательного анализа и особого подхода к решению.

Слепо следуя ее наставлениям, со временем я превратилась в идеальный метроном с выверенной частотой и отточенными навыками. Навыками, которые высоко оценили при поступлении в консерваторию Новой Англии, где в ближайшие минуты мне предстояло сдать экзамен для перехода на второй курс. Его специально проводили за пару месяцев до окончания лекций и зачетов, чтобы в случае неудачи оставить шанс на пересдачу, не дожидаясь осени.

Стоя за кулисами и слушая игру Элизабет, я мягко перебирала пальцами в воздухе, вторя мелодии однокурсницы.

Мне выступать следом за ней. Последней на своем потоке.

В своей технике я не сомневалась и потому не испытывала страха. Сердце билось ровно. Мозг уже предвкушал успех.

– Не понимаю, с чего он вдруг заявился. Его в комиссии не ждали. Даже Брин удивился, – раздался возмущенный шепот позади.

Услышав фамилию куратора, я обернулась и уставилась на толпу однокурсниц.

– О ком вы? – любопытство оказалось сильнее меня.

– О Хибберте, – в один голос пренебрежительно заявили девушки.

Перед лицом предстоящего выступления сердце ни разу не дрогнуло, зато пропустило удар от одного только упоминания маэстро, которым я восхищалась на протяжении долгих лет. Быть может, мама и научила меня отгораживаться от эмоций, но здесь даже она оказалась бессильна. Давняя внезапная влюбленность, навеки обреченная остаться лишь моей фантазией, не покидала меня и по сей день.

Джулиан Хибберт – блистательный музыкальный гений, с юного возраста забиравший награды национальных конкурсов. В его произведениях столько экспрессии и смыслов, что каждый раз невольно задерживаешь дыхание, чтобы ничего не упустить. Я стремилась к тому же уровню мастерства, надеялась, что однажды и сама смогу покорять мировые сцены. Но пять лет назад в нем что-то изменилось. Джулиан продолжал давать концерты, однако не писал новых композиций. Никто так и не понял, что произошло, но маэстро ушел в тень.

Когда я поступала в консерваторию, знала, что Хибберт здесь преподает. Быть может, сей факт тоже в какой-то степени повлиял на мой выбор учебного заведения. Особенно после трех лет, потраченных впустую в попытках получить «нормальное», по словам моей матери, образование. И все же я вернулась к музыке. Выбор консерватории был очевиден. На миг мне захотелось стать ближе к недосягаемому – шагнуть к кумиру. К яркой звезде, лично для меня так и не перестававшей светить. Но, быть может, мне все же стоило держаться на расстоянии. Поступив в консерваторию, я столкнулась с таким количеством слухов, круживших вокруг Хибберта, что мне стало не по себе. Его курс не входил в обязательную программу. Как говорили старшекурсники: к Хибберту шли те, кто желал испытать себя.

Студенты отмечали его садистские методики преподавания. Пару лет назад одна из девушек публично обвинила Хибберта в психологическом насилии. Несколько других и вовсе бросили музыку. Я одновременно мечтала и боялась оказаться во власти его твердой педагогической руки.

Я часто наблюдала за ним издалека. Если Джулиан появлялся в поле моего зрения, взгляд сам находил его. Его пшеничные волосы, небрежно рассыпанные от пробора к вискам, его темно-карие глаза, его резкую линию скул. Я подмечала каждую деталь, пялясь, как ненормальная. Никто и никогда не привлекал мое внимание настолько естественно, настолько неутомимо.

Доносящиеся из зала голоса вернули меня в реальность. Элизабет закончила выступление и уже спешила за кулисы. Разговоры за спиной стихли, однокурсницы, затаив дыхание, ждали моего выхода.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и ступила на сцену, привычно отключив любые эмоции.

Глядя исключительно перед собой, дошла до белоснежного рояля, где ассистент уже услужливо сменил партитуру на нужную мне. Хотя я могла сыграть выбранную композицию Шопена с закрытыми глазами.

Когда свет чуть приглушили, я сделала глубокий вдох, поставила пальцы на клавиши и воспроизвела первые ноты. Я месяцами репетировала эту мелодию, до полного исчезновения дрожи в пальцах и сомнений в голове. Знала, что мое исполнение безупречно, ритм – идеален. Чуть скосив глаза, я прошлась взглядом по преподавателям, пока не нашла Хибберта, который, в свою очередь, смотрел прямо на меня. И под давлением его сосредоточенного взгляда я все же совершила ошибку. На какую-то крохотную долю мгновения позволила пальцу соскользнуть, не попав в нужную ноту. Никто будто и не заметил, зато меня омыло стеной стыда. Больше я не отрывала взгляда от рояля. И когда последний звук растворился в воздухе, мою душу объяла пустота. Положив руки на колени, на миг сжала их в кулаки, лишь потом расслабила и встала, чтобы повернуться к комиссии. Раздались вежливые, сдержанные аплодисменты, которые мне доводилось слышать всю жизнь.

Председатель комиссии, профессор Брин, переглянулся с остальными преподавателями, получил от них уверенные кивки и взял слово:

– Благодарю вас, мисс Сандерс. Как всегда, идеально. Та же несравненная техничность, которую я отметил на вашем вступительном экзамене. Думаю, никто из присутствующих не станет спорить, что ваше выступление будет зачтено для перехода на второй курс.

Губы тронула улыбка. Но она тотчас исчезла, как только взгляд снова наткнулся на Хибберта. Нахмурившись, он все еще смотрел прямо на меня. Смотрел так, будто я его подвела.

В груди неприятно кольнуло. Почему единственный профессор, чьей похвалы жаждало сердце, прожигал меня взглядом, полным разочарования?

– Мисс Сандерс, – произнес профессор Брин, вернув мое внимание к себе. – Я взял на себя смелость предложить вашу кандидатуру на ежегодный конкурс Нью-Йоркской академии. Если согласны представлять нашу консерваторию, от вас потребуется только подтвердить участие до конца мая.

Огромная честь и величайший страх. Мне вспомнился конкурс в средней школе, результаты которого пошатнули веру в себя. Тогда я выступила идеально, но первое место заняла Джессика Конрад лишь потому, что в ее исполнении было больше эмоций. Пусть даже она с десяток раз промахивалась по нотам.

– Позволю себе тоже высказаться, – тихий, бархатный баритон пронесся по залу, заставив умолкнуть остальных.

Профессор Хибберт откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

– Вы действительно феноменальны, мисс Сандерс. И все же… – он задумчиво склонил голову набок, отчего пряди упали ему на лоб. – Не хочу ставить под сомнение мнение коллег, однако я лицезрел на сцене нечто иное. Я видел идеальные движения пальцев, улавливал извлекаемый ими звук, но не слышал музыки. Не чувствовал сути. Вы представили нам отполированный до блеска скелет, только где же плоть? – Наклонившись,