Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини Страница 10

Мои плечи напрягаются, и я бы оцепенела со свечой в руке, если бы кто-то из коридора не схватил меня за руку и не вытянул из камеры, так резко и мгновенно, что я едва не врезаюсь в стену всем телом.

Дверь стремительно захлопывается.

— Зачем вы так? — хмурюсь, потирая запястье. Кажется, так сильно пережимать мою руку было вовсе не обязательно.

— Говори. Что там было?

— Да ничего! Я вообще думала, что он спит.

Седой военный в обмундировке, с глазами такими синими, что напоминают грозовое небо, смотрит прямо на меня и медленно подносит ко рту рацию, жмет на кнопку и говорит:

— Иной не напал на подопытную. Прошло успешно. Выжила. Даже не изувечена.

Из рации доносится взволнованный голос коменданта Эдвардса:

— Значит, дальше все согласно плану.

Схватив под руку сильными пальцами, после которых будет синяк, седой ведет меня куда-то по коридору. Мы поднимаемся на пару этажей, но все еще остаемся под землей — и меня запирают за одной из дверей.

Я пытаюсь прислушиваться к голосам во всех этих подземных катакомбах, чтобы узнать свою дальнейшую судьбу, но не улавливаю ничего, кроме треска фитиля своей свечки.

Когда огонь свечи немного искривляется из-за едва ощутимого дуновения воздуха, я принимаюсь искать еще один выход отсюда, но нахожу только вентиляцию, в которую пролез бы только мой кулак, но уж никак не я вся.

У стены стоит старенький матрас. Я сбрасываю его на пол и сажусь сверху, скрестив ноги на уровне щиколоток.

Наверное, на улице скоро совсем рассветает, а тут так темно, что с трудом можно видеть даже свои руки.

Через час мне приносят еду. Просовываю тарелку через небольшое окошко на двери, из чего я делаю вывод, что в этой комнате заранее планировалось заключить кого-то.

Переваренный овес я жую, не чувствуя вкуса. А дальше — пустота, я даже немного выпадаю из реальности потому что не происходит ровным счетом ничего.

Упираясь затылком в стену, я погружаюсь в легкую дрему, но это состояние такое непрочное, как тонкий лист бумаги. Стоит за дверями появится звукам едва-едва слышных шагов — я очнусь. Знаю, что так и будет, потому что последние годы так и живу — никогда не расслабляюсь полностью.

Наверное, вечером, или, скорее всего, на следующее утро, ко мне приходят. Снова дают разваренную кашу и заставляют переодеться. Я захлопываю дверь прямо перед носом рыжего оболтуса, который со всей серьезностью пытается меня убедить, что ему приказали проследить за тем, как я переодеваюсь.

Какие-то мягкие штаны, облепляющие мои бедра и майка — ничего особенного. Даже выдают новое белье. Мне, в принципе, все равно на одежду.

Рыжий забирает мои старые вещи и уводит меня вниз. Там нас уже ждут другие вояки, тот седой, видимо, их главный, при отсутствии Гидеона Эдвардаса, и еще четверо новых тюремщиков, не тех, что были вчера.

Всех их я хорошо знаю, потому что в то или иное время они жили в нашем поселении, там их семьи. Жены. У некоторых даже дети.

— Это я нашел в ее вещах, — докладывает рыжий седому и потягивает на ладони мою заколку-бабочку, подаренную Димитрием.

Я сцепляю зубы справляясь с раздражением из-за того, что он рылся в моих вещах. И я не уследила.

Главный смотрит на украшение своими грозовыми глазами и вдруг приказывает мне:

— Надень ее, — его голос звучит жестко, и я хорошо знаю таких людей. Пока делаю, что говорит — ему на меня плевать, а если стану спорить — отношение изменится в худшую сторону. Тогда мое пребывание здесь из сносного станет невыносимым.

Я беру заколку и защелкиваю ее на своих волосах. Все равно лишнее внимание я уже привлекла — иначе не оказалась бы здесь.

— Сегодня ты должна будешь показывать иному изображения, — говорит командующий резким тоном, — и постараешься добиться от него реакции.

Мужчина берет у кого-то за собой стопку картонных картинок. На них изображены разные предметы, от домов и зверей, до неба и звезд. Даже Солнце есть, о котором вообще-то иным должно быть хорошо известно, потому что они прилетели из космоса.

— Вы действительно считаете, — я растягиваю слова, — что тому пришельцу три года?

Достаю из стопки изображение зайца — это просто страница, вырванная из детской книжки. Что-то теперь мне не кажется все это таким уж серьезным.

— Будешь делать, как велено, — грубым тоном отрезает пожилой вояка и к картинкам протягивает мне несколько чистых бумажек для заметок.

Будто я педагог, а не пленная, которую бросают к другому чрезвычайно опасному заключенному.

— Вперед, — слышу приказ.

Военные открывают двери и через десять секунд я снова стою в камере пришельца, прижимая к груди стопку бесполезной макулатуры.

Как только створка за спиной закрывается, я выдыхаю даже немного облегченно.

— Да засуньте вы своего зайчика… — бормочу.

Тяжело вздохнув, сажусь на свое прежнее место у стены. Иной вообще не изменился. Ни его одежда, ни цепи. И я по прежнему его не понимаю.

Правда, теперь я приглядываюсь и замечаю еще кое-что — он дышит. Его грудная клетка чуть двигается, как у человека при дыхании.

Я не знаю, день сейчас или ночь, но что-то мне подсказывает, что, как и в прошлый раз, сейчас он тоже не спит.

— Знаю-знаю, ты очень сильно меня ждал, — говорю ему, все равно ж ни черта не понимает, — эти дураки снаружи хотят, чтобы я показывала тебе картинки, но раз уж у них здесь нет камер, а сами они ужас как боятся сюда заходить, то пошли они в задницу, правда?

Мне кажется, что из его шлема доносится какой-то звук, похожий на смешок, но такое вряд ли возможно, скорее мою фантазию подпитывает ветер из вентиляции.

— Вот и отлично, — говорю я и беру чистый лист бумаги вместе с карандашом, принимаюсь рисовать, но только спустя минут пять понимаю, что рисую то, что вижу — иного в цепях. — Знаешь, почему я здесь?

Он молчит, но, клянусь, выгибает шею, чтобы полностью, как только может, повернуться в мою сторону. Цепь сжимается на его напряженной шее и некоторое время я смотрю на нее — на шею. Пытаюсь представить какого она цвета под этой черной тканью.

— Потому что меня им не жалко, — говорю, воткнув грифель карандаша в бумагу, — я уверена, они считают, что в конечном счете ты убьешь меня. Я и сама так думаю.

Я говорю и смотрю прямо на него,